Смерть восстала из глубин, мертвых призывая И пришли они в наш мир, кровью прах скрепляя Твердь земли, взломав костьми, мертвых легионы В солнца мир, за мной пришли, нет нигде покоя И идут они гурьбой, сотни — сотен — тысяч Все идут вслед за тобой, человек могилы Смерть во главе, на коне, костяные ноги И коса в ее руке, косит все живое Люди, видя страх земли, тут же побежали А иные, ниц упав, в веру обращались Поздно все, и все зазря, пробил час расплаты Только Смерть понять могла, люди, сами виноваты Что пришла Она в наш мир, Тьму с собою взявши Кто же, встанет на пути? Смертные не в власти…
То, что тебя не убьет Сделает сильнее.Ницше.
Факел в поднятой руке — герб Академии Высокого Волшебства.Гроза пришла с запада. Море Надежд выплеснуло из себя косматую серую тучу, которая к концу дня, наконец, подмяла под себя все небо. Угрюмый клок темноты замер над городом. Внезапно сизая хмарь в небесах побурела, словно брошенный в лужу батистовый платок, и на прикрывшийся тишиной мир набросился ветер. Взмыли, заметались по улицам опавшие листья, заскрипели, закланялись безумной стихии деревья, брызнули во все стороны отломанные ветки, мусор, пыль. Что-то громыхнуло, зазвенело разбившееся где-то стекло, захлопали неприкрытые окна. С воем пронесся по улицам ветер, лихо подхватил брошенную куклу, шляпу с пером, ведро, протащил по мостовой, с гиканьем зашвырнул в какой-то переулок и, крутанув флюгера, ушел вверх. Грянул гром. В неистовом танце кружилась по улицам пыльная вьюга, то, затихая, то, вновь обрушиваясь на камень стен. С улюлюканьем врывался ветер в портовый район, бился, натужно раскачивал на волнах неподатливые судна, запыхавшись, скрипел такелажем и, весело подвывая, уносился ввысь. Гремело, грохотало небо, не спеша, однако, обрушиться на землю дождем. Наконец обезумевшему ветру прискучило метаться по городу и он, издав последний вопль, умчался куда-то за серую громадину туч. Отпрянувшая было духота снова заполнила Ордос. Город замер. Словно крепость перед штурмом закрылся на сотни засовов, прикрылся тысячей ставен, ощетинился поломанными ветками и шелухой от семечек. Город ждал. И буря пришла. Снова вдарил гром, блеснула молния, и с неба хлынул дождь. Ветер, решив повторить лихой кавалерийский налет, снова метнулся в бой, порубал, потоптал корявые пальцы деревьев, открывая путь водной стихии, ворвался в переулки Ордоса. Капли, сливаясь в единый поток, разбивались о черепичные крыши, стекали за шиворот чванливым золоченым портовым башням, ручейками неслись по улицам. То тут, то там сверкали молнии, били в изящную мозаику мостовой, косыми росчерками змеились по небу. Радостно хохотал гром. Гроза молотила город плетью дождя, бросалась горстями молний. Облепленный каплями ветер водяным вихрем пронесся по какому-то переулку, ворвался в центр бури, на площадь черного камня, туда, где оглушенный голосом грома, почти ослепший от бьющих под ноги молний стоял человек в светлом плаще. Ветер отхлестал его по щекам дождем, вцепился в волосы… Неожиданно рука мужчины взметнулась вверх и сжалась в кулак, словно ухватив стихию за хвост. Оторопевший вихрь на миг стих, затем завыл, заметался, вырываясь из цепких пальцев, кинулся куда-то вверх и влево, туда, где в заоблачных высях грохотала гроза…Мужчина засмеялся, прокричал что-то — его слова потонули в раскатах грома — и отпустил ветер на свободу. Обезумевшая стихия завизжала, свернулась в тугой смерч, в два человеческих роста, и завертелась по площади, накручивая широкие круги вокруг мага. Человек протянул руку к небу, и к нему в ладонь — две короткие вспышки — метнулась молния. Яростно зарокотал гром. Губы мага зашевелились, на мгновение опустившаяся рука снова потянулась ладонью к грозе…миг, и косые иглы молний посыпались волшебнику под ноги. Эманации чистой, незамутненной разумом силы вонзались сейчас в черную глыбу изначального камня, словно стремясь расколоть этот непреклонный кусок тьмы. Ревела гроза, ледяные капли вонзались в кожу, а маг кричал то ли заклинания, то ли просто слова, которые порою бывают сильнее любого заклятья. Сила, веселая, злая чистая сила переполняла его, и он щедро отдавал ее хмурой туче, тугому, звенящему воздуху, пригнувшимся деревьям, черному, видевшему еще великих основателей Ордоса камню и ветру, ледяному ревущему ветру, что, вырвавшись из цепких объятий Моря Надежд, метался по городу. Волшебник улыбался: бушующая стихия захватила его, он вдруг понял, ощутил себя той грандиозной силой, что обрушивала сейчас на Ордос потоки дождя, барабанила по камню вокруг сотнями молний, давно превративших мир мага в одну бесконечную вспышку. Человек улыбался: боль отката, резь в ослепших глазах — разве могли они сравниться с яростью, силой, величием этой Грозы? Сколько он простоял так? Час, два? Для него не существовало ни времени, ни пространства, весь мир волшебника сжался, превратился в один бесконечный кусок бури. Гроза затихала, изрядно похудевшая косматая туча изрыгала из себя последние, редкие молнии, лениво порыкивал гром. Безудержный ливень сменился моросящим дождиком, словно обиженное чем-то небо перестало реветь и грустно заплакало. Фигура на площади опустила руки и вжала голову в плечи. Человек промок до нитки, некогда величественный светлый плащ тряпкой болтался на плечах, в сапогах с чуть изогнутыми носками безнадежно хлюпало. Маг еще с минуту постоял, вглядываясь в хмарь над головой, вслушиваясь в звуки дождя, затем встряхнул плечами и направился к Академии. Белые стены то ли от воды, то ли просто от всеобщей хмурости казались теперь посеревшими. Вымокший стражник молча пропустил мага во двор и поспешил укрыться в сторожке. Диковинная, посвежевшая мозаика привычно стелилась под ноги, изящные растения в расставленных тут и там кадках сонно кутались в листья, слева показался фонтан: волшебник как обычно поражал водяной струей съежившиеся камни. Косые капли бежали по мраморному лицу, стекали фигурке за шиворот, и — странно — мелкий дождик словно смыл всю торжественность, величие статуи, казалось, будто смертельно уставший каменный маг плачет… Вот появилось массивное крыльцо, волшебник уже хотел переступить порог, когда притихший было ветер налетел, взъерошил волосы и, подвывая, заметался по двору. Человек замер, словно вслушиваясь в чей-то тихий голос. Наконец он улыбнулся и прошептал: — Фрегот. Меня зовут Фрегот. Ветер радостно взвыл, разметал ветки деревьев и унесся ввысь.
Sea of Evil. So many want to die. Sea of Evil. Many tears in the sky. Sea of Evil. Never asking why. Sea of Evil. Forever in cry. Sea of Evil…[1]Никто больше этого не слышал. Хотя…Может, и слышали, но что-то другое. О таких вещах среди Идущих не принято расспрашивать. Рэд сделал первый шаг. Сразу повеяло прохладой. Запах йода, грозового ветра, водорослей, соли. Музыка стала громче, прорываясь сквозь песню Тьмы. Всё чётче и чётче слова. Идущий лёгко, как будто танцуя, двинулся вперёд. Только так и можно было пройти через этот мост — полностью отдаваясь ритму музыки, напевая про себя странно звучащие слова. Уверенный шаг на куплете, скользящий быстрый на рефрене. Ритм направлял тело, помогая ускользать от самых высоких волн. Но это в обычное время. Во время Призрачного Шторма всё меняется. Припев начался слишком неожиданно, и Рэд опоздал на секунду. Ускорил шаг, наверстывая упущенное, напевая про себя…
Sea of Evil. Many tears in the sky. Sea of Evil…Краем глаза заметил приближающуюся волну. Слишком высокую, слишком быструю…Кинулся вперёд, вырывая последние метры, секунды…Только бы успеть…Успеть… — Всегда так, — прорычал сквозь зубы, — бросают в пекло за камушками и платят гроши. Вот взять бы этих магов за грудки, да швырнуть бы всех во Тьму. Посмотрел бы, как они забегают. Грудь переполняла холодная, яркая ненависть. На всё, на всех…На магов, которые сами ничего не могут и потому бросают таких как он на смерть. На трактирщика Грэхема, перекупающего добычу за половинную цену, а то и меньше. На таких же как он Идущих, но помоложе, расставляющих ловушки на своих товарищей, чтоб поживиться «левым» товаром. Последнее время появилась такая мода — не ходить самим глубоко во Тьму, а подстраивать подлянки, оставлять «морозные плети» или «ядозубов» на путях отхода. — Шакалы, — рявкнул Рэд, срываясь на бег, — поймал бы во Тьме, мало не показалось. Гады… продажные. Кулаки сжимались до боли, из-под ногтей выступила кровь, но Рэд этого не замечал. Ему было наплевать на всё. Хотелось только кого-нибудь убить. Чтобы этот кто-то заплатил за всё. За боль, за унижение, за смерть товарищей, за вечный танец на самом краю. — Будь всё проклято, — Рэд до крови сжал зубы, посмотрел на руку, как будто она была во всём виновата. С размаху полоснул по ней ногтями. Из глубоких царапин выступила кровь. Но этого мало… Рэд захрипел от ненависти, вспомнив Мири. — Ещё эта маленькая дрянь. Куклу ей, видите ли…Из-за неё я сдохну…Поймаю — убью. Как только вернусь домой. Желание кого-нибудь убить достигло апогея. А вокруг никого, только он сам. Но ничего — это тоже немало. Рэд достал нож, примерился как бы им поточнее ударить между рёбрами… — А-а-а-а, — заорал, ненавидя самого себя. Замахнулся… И… Всё прошло. До второго острова осталось метров десять. Это расстояние Рэд преодолел секунды за полторы. Дико ныли мышцы ног, болело горло, по руке стекала кровь. — Ничего, — прошептал Рэд, глупо улыбаясь. — Теперь полегче будет. Теперь живём. Всё-таки задела та волна. Краешком. Брызгами. Если бы накрыла полностью, он бы с ума сошёл на месте. А так…Позлился немного и попустило. — Отпустила, дрянь, не смогла, — рассмеялся Рэд. В глазах защипало. И неожиданно для себя заплакал. — Не по зубам оказался. Тварь… Пошатываясь, он направился вглубь второго острова. Тут опасности были обычные: «колодцы», «разрыв-трава», «слизни», может парочка «ядозубов» встретятся, или «огненная лиана» зацепит. На этом острове преобладали развалины. Не в таком количестве как на первом, но всё же немало. Это уже на третьем острове в основном лес. На четвёртом — голые скалы. А что на пятом или дальше не знал никто — таких дураков не находилось, чтобы туда лезть. Один Эгмонт рассказывал, что побывал на пятом. Но что он там увидел, рассказывать упорно отказывался. Рэд зашёл в арку полуразвалившегося здания. Собственно, от здания остались только две стены. Внутренние стены глянцево отсвечивали, из оконных проёмов расплескались потёки сажи. Алые искорки пробегали по стенам — Призрачный шторм набирал силу. Тени внезапно дёрнулись, как будто взошло ещё одно солнце. Рэд обернулся, но тени стали как прежде. Когда же он посмотрел перед собой… В мир вернулись краски. Алый цвет полностью пропал, серый затерялся среди обилия иных цветов. Близкое серое небо упало вверх, вернув себе неестественную голубизну. Многоцветье ударило по глазам, словно Рэд был новичком и впервые вернулся из Тьмы. Такое случалось со всеми Идущими, глаза привыкали серо-алому миру и с трудом воспринимали многообразие цветов мира людей. У некоторых возникала даже «серая слепота», когда глаза продолжали видеть мир в серо-алых тонах. Была напасть ещё похуже — «повязка тьмы». Во Тьме появлялась серая повязка, прикрывающая глаза человека. В обычном мире она незаметна. Лекарства от этого не существовало, только сам Идущий мог себе помочь. Если хватало силы воли и веры в себя. Если же не хватало, другие Идущие помогали ему…уйти. Это лучшее, что можно сделать. Сам Рэд когда-то испытал на себе, что это такое. Когда всё становится серо-алым, и не только мир. Когда мысли становятся серыми, а чувства алыми. Человек меняется. Полностью. Становясь настоящим слугой Тьмы. Она подменяет его чувства, мысли, желания. И человек видит всё так, как выгодно Ей. Рэд до сих пор не знал, как у него получилось справиться. Но это было другое. С таким Рэд ещё не встречался. Полуразрушенные здания, всюду запустение, но какое-то неправильное. Как будто люди ушли только вчера, а за ночь минули века. Серое полотно дороги — мелкий гравий, скреплённый смолистым веществом. Странные железные повозки. Вокруг искрящийся ковёр разбитого стекла. Верёвки, поросшие мхом, переброшенные со столба на столб. Похоже на то, о чём рассказывал Топтыга… Рэд огляделся — может, он успел выйти из Тьмы. Но нет, тихий напев продолжал звучать, гулко отдаваясь внутри. Тьма стала другой. Ну, что ж. Всякое бывало. Такого конечно ещё не было, но вроде бы ничего опасного, во всяком случае, это не «пересмешники» и не «зыбучий лёд». Выберемся… Рэд осмотрел всё вокруг. Та арка, через которую он прошёл, исчезла. Позади высилась стена дома, насмешливо наблюдающего тёмными проёмами окон. — Всё-таки не стоило соваться в Призрачный Шторм, — процедил Рэд. — Ну и ладно. Пройдём и здесь. Он осторожно пошёл вниз по улице, настороженно оглядываясь по сторонам и судорожно вспоминая о чём там рассказывал Топтыга. Так…Белый пух обходить стороной, «колодцы» — мелочь, справлюсь. В развалины большого массива зданий не соваться — ворочается там одна штука, и лучше не попадать туда, где она кувыркается. Что-то ещё было…Но что? Ага, что-то Топтыга говорил про холмы. Мол, если сунешься между ними, костей не соберёшь. И там где отблёскивает что-то в воздухе, серебриться странно как паутинка, тоже гадость редкостная обретается. Рвёт она в клочья астральную оболочку, ту, что магам видна. Попадёшься в эдакую паутинку — и всё, покойник, через час, через день. Но гарантия сто процентов. В общем, пакостное место. Как и везде во Тьме. Так что беспокоиться особо не о чем. Топай, Идущий, по улочке, да по сторонам не забудь поглядывать. Рэд подбросил плечом рюкзачок и двинулся дальше. Вокруг ничего особо интересного не было. Ни артефактов, ни творений Тьмы. Тихо и спокойно. Одни дома пялятся чёрными провалами. Выйдя на перекрёсток, Рэд увидел странную картину. Какой-то человек в пятнистой буро-зелёной одежде разбрасывался мелкими штучками больше всего похожими на гномьи гайки. Причём как-то странно разбрасывался, как будто пытался определить что-то, выделить какой-то участок на дороге. Рэд присмотрелся. Вот те на, «колодец». Лихо спрятался, и не увидишь его особо, когда вокруг цвета обычного мира. Тихое шевеление на границе, и стремительные нити воронки. Глупая ловушка, но гадкая. Если попадёшься, милый блинчик получится. Вот только Рэд давно уже не слышал, чтобы какой-то дурак влез в «колодец». Незнакомец продолжал бросать гайки. Рэд нахмурился, тот парень мог бы и сам увидеть колодец. Зачем ему маяться дурью? Ладно, посмотрели и хватит, пора дальше двигать. Вот только «колодец» закрывал проход на другую улицу. Что ж, придётся тратить «искорку». Рэд уверенно направился к воронке. Тут то его незнакомец и заметил. Кричать принялся, руками замахал: — Стой, дурак, тут «плешь комариная». Рэд пожал плечами. Вот уж чего не видел так это комаров плешивых. Ну и ладно, в мире всякие блаженные встречаются. А то, что один из них во Тьму пробрался, так что ж, и такое бывает. Дураку гулять не запретишь. Когда до «колодца» осталось метра два, Рэд швырнул в пасть воронки «искорку». Хорошая искорка была, жирная, алая. За такую Грэхем, не думая, золотой отвалил бы. Но если для дела, жадничать не стоит. «Колодец» сожрал и не поперхнулся, да вот харч оказался слишком сытным. Воронку передёрнуло, нити скомкало и втянуло внутрь. Секунда, и от «колодца» ничего не осталось. Рэд, недолго думая, сделал шаг вперёд, прямо на то место, где только что была ловушка. Он ещё успел заметить обалдевшее выражение лица незнакомца., глаза что двойные салладорские диргемы… Следующий шаг Рэд сделал уже в привычном серо-алом мире. И всего в нескольких метрах от перешейка, соединяющего второй и третий острова. — Повезло, — пробормотал Рэд, осторожно оглядываясь. Но то место, где он только что был, исчезло. Эх, было бы счастье, да несчастье помогло. Хоть не пришлось через весь остров топать. Особых приключение на перемычке не случилось. Один раз вылез «серый спрут» погреться — Рэду пришлось пятнадцать минут маяться, ожидая, пока тварь отправится по своим делам. Пустяки… Зато отдохнул немного. И больше ничего — это несколько удивило Идущего. Обычно на перемычке случается больше неприятностей. Видать, твари Тьмы сами особо не любят Призрачный Шторм. Рэд даже почувствовал себя немного отдохнувшим, покидая перемычку. Первые минуты на земле третьего острова его немного обрадовали. Он сразу встретил несколько самоцветов: три «огненных», один «водный», парочку зеленоватых «природных» изумрудов. Всё это так себе, интересные камушки, но силы в них немного. Вот найти бы что-то вроде самоцвета Молнии. Такой камешек в посохе милорда ректора Анэто красуется. Или «тёмный» самоцвет как тот, что Рэд встретил на втором острове три года назад. Красивый камень — тёмно-оранжевый с мрачноватым огоньком внутри, и силы в нём было через край. За тот камень Идущему столько золота отвалили, что он жил в роскоши целый год. Рэду до сих пор было интересно, как маги прикрывают всё от Инквизиции. Если бы «серые» узнали, откуда берутся камни, они бы на дыбы встали и на дыбу всех отправили, кто хоть как-то причастен. А вот не знают и всё. То ли слишком мало магов участвует в этом деле…то ли Тьме это выгодно, вот она и прикрывает. Но во второй вариант верить не хотелось — слишком уж гадко на душе становилось. Через полмили Рэд наткнулся на гроздь взрослых «искорок». — Одни сюрпризы, — усмехнулся он. — Может ещё и манускрипт попадётся? Но это надеяться не приходилось. Свитки находили раз в несколько лет. В них находились неведомые заклинания, и маги могли отвалить кучу золота за такую находку. Через десять минут Рэд нашёл две штуки. Рядом. Он простоял минут пять над ними, не решаясь взять в руки. Много фарта — это тоже плохо. Если всё хорошо — значит потом будет плохо. Если вообще будет… Но отказываться от богатства…Ладно. Дают — бери, бьют — беги. — Разберёмся, — процедил Рэд, подбирая манускрипты. Рюкзак приятно потяжелел — в его нутре переваливался товар, стоимостью по крайней мере в полгода безбедной жизни. Осталось только найти Игровое Поле. А за ним уже и место, где живут «солнечные куклы», недалече. Так рассказывал Эгмонт. Сам Рэд никогда далеко не заходил — незачем было. Находок хватало на втором острове, и уж совсем на крайний случай, в начале третьего. А лезть на рожон среди Идущих было не принято. Угробить себя можно и на первом острове, так зачем на четвёртый лезть. Один Эгмонт бродил по самым отдалённым местам. Больше никто из Идущих не заходит туда, где он обычно гуляет. Рэду всегда казалась — Эгмонт ищет что-то или кого-то. Но… Вольному — воля. Каждый выбирает по себе. Быть может, когда-нибудь поиск Эгмонта завершится, и тогда он обретёт покой. Во всяком случае, Рэду хотелось бы в это верить. Вокруг росли невиданные деревья, больше похожие на гигантские цветки. На третьем острове господствовали растения. Здесь не было места творениям людей или иных рас. Рэд уверенно шёл по дорожке, прикрытой ковром опавших лепестков. Алые капельки соцветий на фоне серых листьев, тёмно-серая узорчатая кора деревьев — этот лес бережно хранил свою красоту, подстерегая беспечных Идущих многочисленными ловушками. Но сегодня Рэд не встретил ни одной. Это его даже пугало. Не может быть, чтобы в Призрачный Шторм во Тьме было безопасно. Если нет мелких неприятностей — жди крупных. Это правило Идущие заучивают с первых шагов во Тьме. Дорожка почти сразу вывела Рэда к Игровому Полю. Там шёл бой… Маленькие фигурки людей бегали по улочкам приморского городка, а в гавань величаво и грозно вплывали чёрно-зелёные галеры. Даже Рэд почувствовал смертоносную силу, которую несли эти корабли. На них был враг. Истинный враг для всей человеческой расы. А с другой стороны Игрового поля, рядом с чёрно-зелёной эскадрой стояла женская фигура, закутанная в чёрный плащ с капюшоном. Просто стояла и наблюдала за своими творениями. У Рэда пересохло во рту. Воплощённая Тьма…Ему всегда казалось, что россказни о таком — всего лишь сказки. И вот он увидел Её сам. То, что это Тьма, у него даже не возникло сомнений — он слишком много бродил по Её владениям, чтобы не узнать, не почувствовать хозяйку этих проклятых земель. Что же это за битва и где она проходит, если Тьма воплотилась около Игрового Поля, чтобы лично пронаблюдать? Рэд замер, боясь пошевелиться и привлечь внимание тёмной фигуры. Но Она была слишком занята тем, что происходило в неведомых землях и отображалось на этом поле. Эгмонт поговаривал, что весь мир — это игра, бесконечная шахматная партия. Сейчас Рэд склонен был ему поверить. Он аккуратно сделал один шаг назад…второй…третий…Развернулся, и больше не оборачиваясь, двинулся вокруг поля, стараясь не смотреть на женский силуэт. — Я незаметный, бесполезный, неопасный…Незачем обращать на меня внимание, — бормотал он себе под нос. — Вот пройду тихонько и всё. Мне бы «куколку» найти. Это ж рядом. И сразу уйду. Не надо на меня смотреть, меня уже и нет здесь. Проскользнул на тропинку, ведущую вглубь острова, и рванул изо всех сил. Прочь, прочь… — Только бы не заметила, — молил Рэд, стремительно несясь через остров. Под ноги попалась «багровая лиана», так Рэд её просто перескочил, тварь даже среагировать не успела. В другое время Рэд не решился бы на такое безумство, но не сейчас… прочь от Неё. — Только бы не заметила… Тропинка резко повернула, и Рэд не удержавшись на ногах свалился на траву небольшого луга. Дико ныли ноги, и болело сорванное горло. Рэд попытался глубоко вздохнуть и закашлялся. Продышавшись, Идущий упал на спину и раскинул руки. Над ним перекатывались низкие серые тучи. Во Тьме всегда было ненастно, что, правда, не мешало светить с горизонта закатному солнцу. Полежав так минут пять, Рэд поднялся: — Где ж это я? Оказалось, что тропинка вывела его правильно. Прямо на полянку, где живут «солнечные куклы». Странные существа. Но при этом мечта любой девочки. Когда смотришь на куклу, кажется, что она соткана из солнечных лучей, как из соломы. Торчащие стебельки света, искристые радужные волосы, изумрудные озорные глазки и непоседливый нрав, как у маленького щенка. Лучшая игрушка для девочки. Существо готовое играть бесконечно и беззаветно любящее свою маленькую хозяйку. Рэд тихо подошёл к стайке «кукол». Протянул руки. Куклы сразу же сбились в кучу, недоверчиво поглядывая на него изумрудными бусинками глаз. — Идите сюда, милые, — прошептал Рэд. — Вы нужны моей дочке. Подойдя ещё на десяток шагов, Рэд бросил в «кукол» образ Мири так, как учил Эгмонт. Если ему верить, «куколки» могли читать мысли, правда, способность эта было у них в зачаточном состоянии. Благодаря этому они и вызывали восторг у детей — «куклы» чувствовали каждое желание и мечту ребёнка. Но и жили куклы только у того человека, который им нравился, иначе они просто распадались на свет и ветер. Интересные существа, единственные в своём роде. — Ну же, маленькие, посмотрите на мою дочку, — Рэд ещё раз вспомнил Мири во всех деталях. — Разве она вам не нравится? «Куклы» заволновались. Рэду показалась, что они как бы перешёптываются. Идущий закрыл глаза и стал вспоминать каждую мелочь: как Мири улыбается, как играет, как просыпается поутру. Он вспомнил всё хорошее, что наполнило его жизнь с тех пор, как родилась Мири. «Куклы» весело запищали. Рэд открыл глаза и увидел, как существа вытолкнули из стайки маленькую милую «куколку» с яркими голубыми глазами — таких Рэд ни разу не видел. Она подбежала к его ногами и нетерпеливо подпрыгнула. — Привет, малышка, — усмехнулся Рэд, аккуратно поднимая «солнечную куколку». — Ну что, пойдём домой? Кукла согласно пропищала, поудобнее устраиваясь на руке. Её подружки хором что-то пропели вслед Рэду, когда он выходил на тропинку. Всё…Теперь домой. Рэд блаженно улыбнулся. Ну и прогулочка получилась — никому не пожелаешь. Осталось пройти Игровое Поле, второй остров, мост…а там уже и первый остров, почти дом. Справимся… Тут он вспомнил, кто стоит на Игровом Поле, и его прошиб пот. Рэд остановился, пытаясь вспомнить, есть ли обходной путь. По всему выходило, что нет. Никак не пройдёшь мимо. — Твою мать, Тьму в душу да в сердце, — выругался Идущий, вглядываясь в следующий поворот тропинки. За ним уже начиналось Игровое Поле. Выбирать не приходилось и Рэд решительно зашагал по тропинке. Чему быть, того не миновать. Когда он выбрался на Игровое Поле, его взгляду явилась ужасающая картина боя. То, что он увидел, когда впервые вышел к Игровому Полю, было разминкой не более. Сейчас же на далёкой земле, отображенной Игровым Полем, царил ад. Земля на побережье отсвечивала алым из-за пролитой крови тысяч людей. Дым застилал приморский город. Флот вторжения поуменьшился по крайней мере на половину. Но Рэд видел, что и оставшихся кораблей хватит, чтобы сломить сопротивление защитников города. Рэд как зачарованный застыл, наблюдая за боем. Грандиозность происходящего захватила его. Он забыл о том, что надо возвращаться, о Той, что стоит с другой стороны Поля. Рэд не мог оторвать взгляд от одной из самых великих битв, когда-либо потрясавших твердь Эвиала. Тут его взгляд привлекла фигурка человека стоящего на холме. Вокруг холма тянулся спиралью серый дым, призрачный, потусторонний, сжимаясь в копьё, нацеленное в никуда. В следующее мгновение тёмная сила ударила. Идущему сжало сердце — он увидел, как открываются великие врата в те земли, куда нет пути живым, туда, где проходит граница между вечностью и безвременьем. Сердце заледенело в смертном ужасе. Эти ворота приковывали взгляд, гипнотизировали. А потом из смертной раны ворот, ведущих в Серые Пределы, ударила волна силы, сминая тела нападающих на город воинов, с легкостью поглощая души. Чудовищный серый вихрь рухнул на корабли нападающих. Но на чёрно-зелёных галерах успели прийти в себя и выставить защиту. И тогда в поддёржку мага на холме с берега ударил огромный шар огня. Маги нападающих с этой напастью справились не в пример проще, потому что первое заклинание продолжало наступать, отправляя в Серые Пределы тысячами. Огонь встретился с водой. Столб пара рванулся в небеса, ткань мира прогнулась под ударом встретившихся стихий. И тогда возник звук. Тонкий, режущий ухо, как будто лопнула струна или бесконечно прочная и неизмеримо тонкая цепь, сдерживающая что-то. Рэд увидел, как из-за грани мира приходит тень чудовища, которого никогда не знала плоть мира. Квинтэссенция смерти, ужаса и разрушения. Тупое орудие для убийства, но от этого не менее мощное. С небес донёсся крик, и на чудовище рухнули драконы. Закружились, составив огненный круг, проливая на Зверя потоки чистого смертоносного огня. Но этого было мало, слишком мало. Рэд неотрывно смотрел, как драконы пытаются справиться со зверем. Идущий уже не сомневался, что в этой битве решается судьба мира. К сожалению, драконы смогли лишь ранить Зверя. И непонятно было, какая сила сможет остановить тварь. Но вот один из драконов сорвался огненным метеором в глотку чудовищу и взорвал его изнутри. Рэд закрыл глаза — сияние взрыва стало нестерпимым. Когда решился посмотреть, всё уже было кончено — Зверь был повержен. Тут в руке заворочалась «кукла», и Рэд вспомнил, что пора идти. — Пора, маленькая, — выдохнул Идущий. — Видишь, какие дела творятся…Эй, ты куда? «Кукла» неожиданно соскочила с его руки и побежала на Игровое Поле, прям к тому холму, на котором оборонял город тёмный маг. — Стой, — разозлился Рэд. — Да стой же! Не раздумывая, он кинулся за «куклой». Краем глаза заметил как Зверь, вроде бы убитый, поднялся и, как был без головы, кинулся в бой. Но Рэда больше занимала погоня за «куклой». Малышка оказалась на удивление быстрой. Он её догнал только у холма. Рэд с удивлением заметил, как рядом с магом возникла фигурка женщины в тёмном плаще, как та, что стояла рядом с Игровым Полем. Остались считанные шаги между ним и «куклой». — Тьма тебя возьми, — рявкнул Рэд, протягивая руку. И тут Рэд споткнулся. «Солнечная кукла» хитро извернулась из-под руки, и пальцы Рэда коснулись фигурки мага на холме…Издалека донёсся клёкот сокола…
«…Фессу показалось, что ему на плечи свалился весь небесный свод. Неодолимая тяжесть пригнула его к земле, острая режущая боль прокатилась вдоль позвоночника, он сплюнул кровью… — и выпрямился, ощущая в себе океан Силы.»Рэд чуть было не запаниковал. Очутиться в чужом теле — ещё то удовольствие. Причём без всякой возможности двинуть рукой или ногой. Сознание оказалось заперто в тесной коробке чужого тела. Рэд рванул вверх, мысленно, зло, но ничего не получилось. Невидимые цепи держали слишком крепко. Ему оставалось только наблюдать.
«Над западным горизонтом взметнулись бесчисленные чёрные знамёна. — Ты знаешь, где искать убежище, — проговорила Тень, отступая на шаг. — Теперь ты найдёшь его даже с закрытыми глазами. Теперь тебе там самое место. Она была права. Фесе словно наяву видел взметнувшиеся шпили Чёрной башни. Крошечный островок окружали льды, падал снег, но ни одна снежинка не нарушала возмутительной своей белизной гармонию чёрных зубцов и контрфорсов. Башня стояла девственно черна, точно первая ночь творения. Фесс глубоко вздохнул. Выпрямился. Услыхал слабые крики, увидел бегущих прочь от него людей. Неподвижны остались только Клара и Кицум, даже верный Фейруз попятился. Мир изменился. Теперь в нём, похоже, осталось только два цвета, правда, со множеством оттенков — серый и красный. Ярко-алым посреди серого мира пылали извивы чудовищного Червя, прущего сейчас прямо к берегу.»«Повязка тьмы». Рэд выругался — вот ведь парню не повезло. А ему-то что делать? Если он здесь застрянет…Нет, о таком лучше не думать. Как же выбраться? Рэд мысленно напрягся, вырываясь из пут чужого тела. Казалось бы ещё одно усилие, ещё один призрачный шаг и всё. Он снова станет свободным. Но что-то отбросило его обратно. Рэд застонал от бессилия. — Ну, стерва, — прошептал он, вспоминая тёмную женскую фигуру. — Вот ты значит как? Решила мне подпортить жизнь. Так я тебе планы испорчу. И Рэд всеми силами души ударил по серой полоске прикрывающей глаза некроманта. Он уже один раз справился с «повязкой тьмы». Справится ещё раз, не проблема. — Н-на тебе, — прорычал Рэд, ударяя по ненавистной «повязке» всей злостью, всей обречённостью. Говорил Эгмонт, что нельзя бороться с Тьмой — себе дороже будет. Ну и шут с ним. — Получай, — Рэд ударил «повязку тьмы» воспоминаниями. Рассвет на побережье, далёкая синь летнего неба, прохлада родниковой воды, искристая роса поутру, раскалённый жёлтый песок под ногами, крики чаек, смех людей, весенний дождь — всё то, что ненавистно Тьме, всё то, чего никогда в Ней не было. «Повязка» тревожно зашевелилась. Ей было неуютно, больно, страшно. На неё сыпались образы, которых она никогда не видела и даже представить не могла. И вместе с образами холодная иррациональная ненависть. Человеческая ненависть. Самое сильное чувство во всём мире. После любви. Но Рэд уже давно никого не любил.
«Червю было наплевать на все и всяческие Силы, он хотел одного — жрать, а жрал он всё, что только попадалось у него на пути. Хотя чудовище и явно отдавало предпочтение живому мясу. Тень исчезла. Фесc оглянулся — что это, он стал выше ростом? И откуда взялся этот струящийся за плечами невесомый тёмно-серый плащ? Он выпрямился. Увидел горящие яростью глаза Клары, увидел остановившихся и двинувшихся к нему её спутниц, одну из них он узнал — Раина, воительница, служившая в охранявшей Долину Вольной страже. Клара атаковала в тот же миг, не давая ему даже передохнуть. И её совершенно безумный выкрик «Отдай Мечи!», который Фесс в первый миг даже и не понял. У него не было посоха, ничего, кроме простого и честного оружия, полученного от «Белых Слонов». Глефу он оставил в стороне, и некромант отмахнулся от налетающей Клары мечом. Сила в его замах оказалась вложена совершенно нечеловеческая — боевая чародейка, мастер фехтования, отлетела шагов на десять и покатилась по траве, выпустив даже свою знаменитую рубиновую шпагу. Больше никто вызов некроманту не бросил. Один только Кицум глядел на него пристально, изучающе, однако ничего не делал.»Рэд с ужасом понял, что этот странный человек его видит. Именно его. И видит насквозь, выворачивая душу на изнанку. Как только Рэд это подумал, Кицум одобрительно кивнул и подмигнул, мол, не боись, борись.
«Хватит валять дурака, резко сказал себе Фесе. Не трать силы попусту. Они у тебя не неисчерпаемы. Тебе отпустили их ровно столько, чтобы покончить с Червём. Ну и унести отсюда потом ноги. Он вновь взглянул на Зверя. Извивающееся тело мчалось к берегу, вздымая исполинские волны. Тварь сама шла навстречу своей судьбе. Фесс не мудрствовал лукаво. У него был сейчас океан чистой Силы. Он понимал, почему, располагая такой мощью, Сущность так и не смогла до сих пор захватить весь Эвиал. Она нуждалась в человекоорудиях, способных управлять этой мощью, и обычные люди тут никак не годились. Какого-нибудь бы Джайлза или даже Анэто эта Сила в один миг превратила бы в порошок. Фесс посмотрел на Червя. Ну, иди же сюда, порождение бездны, с тобой уже справились один раз, да вот только не до конца. Я постараюсь закончить дело, чего бы это мне ни стоило. Некромант не знал никаких особых заклятий, чтобы правильно распорядиться оказавшейся в его руках Силой. И потому он просто вспомнил одно из самых простых и эффективных заклятий классической некромантии — отъятие вложенной жизни у одиночного зомби. Заклятье требовало известной подготовки и потому почти никогда не применялось, так сказать, «в полевых условиях». Фесс быстро начертил остриём меча грубую и приблизительную схему. Никаких ингредиентов у него не было, и он просто вбросил хаос первозданной мощи в очень приблизительно очерченные границы заклинания. За такое исполнение чар Даэнур, наверное, отчислил бы его в тот же миг, но сейчас… Сейчас заклятье сработало. И хотя некромант едва устоял на ногах, а от него к морю пролегла широкая полоса вспаханной и мелко измельчённой на глубину человеческого роста земли, своё дело чары сделали. Казавшийся некроманту алым среди всех оттенков серого Червь вдруг замер на месте. Забил хвостом, яростно распахнул пасть, с рокотом выбрасывая из утробы фонтаны воды. Но было уже поздно. Пущенное некромантом невидимое оружие настигло чудовище. Слилось с ним. Заполнило его целиком. Давило, рвало, крошило. Червь заметался, в агонии колотя по воде хвостом и поднимая волны высотой с крепостную башню. Некромант заскрипел зубами — откат тоже давал о себе знать — и отдал последнюю команду. Призрачный Червь отделился от своего воплощённого двойника, воспарил над бренным миром — и в тот же миг бьющийся в морских волнах Зверь лопнул, весь разом, от новооткрывшейся пасти до игольчато-остро го хвоста. На несколько лиг в море протянулась дорога пылающего пламени. Горело всё — чешуя, мышцы, внутренности. Червь утратил свою силу, он превратился просто в гору мяса и костей, что весело пылала сейчас прямо невдалеке от берега, распространяя вокруг себя едкий дым и отвратительное зловоние. Всё было кончено. Долго ещё будут гореть плавающие на поверхности воды ошмётки, но Зверя уже нет. Нет и больше никогда уже не будет, потому что даже Сущность не в силах, наверное, вновь повторить такую работу.Рэд рванулся из последних сил. Во рту появился солоноватый привкус. Снова… Нет… Осталось последнее. Рэд зачерпнул остатки силы у некроманта, не понимая откуда у него появилось знание о том, как это нужно делать. И чистой Силой ударил в обессиленную «повязку». Оттолкнулся от её предсмертной боли и страха, выныривая на поверхность. Выдираясь из чужого тела. Становясь свободным…Собой…
Фесс устало уронил руки. Мир вокруг него вновь обретал краски, но вьющийся на несуществующем ветру тёмно-серый плащ никуда не исчез. Некромант потратил всю отпущенную ему Силу. Всю, без остатка.»[2]Рэд устало опустился на землю. Всё…Получилось. «Кукла» обосновалась на плече. И когда только успела? Где-то вдали послышался торжествующий клёкот сокола. Но у Рэда уже не осталось сил на любопытство. — Удачи, парень, — пожелал Идущий некроманту. — Теперь ты справишься. Теперь всё только в твоих руках. Вдруг тень перечеркнула тропинку перед Рэдом. Он поднял глаза…и крик застрял у него в горле. Пронзительный взгляд из-под капюшона причинял боль. — Ты навсегда останешься во Тьме, человек. Ты сломал то, что Я строила десятилетиями, — тихий женский голос шелестел ледяной позёмкой — Беги, прячься… но ты мой. Навсегда. Твой последний шаг домой станет первым ко Мне. Вдали послышался безумный смех… «Пересмешники»! Рэд хрипло вскрикнул и побежал. Рюкзак бил по спине, но Идущий даже не подумал его бросить. Осталась только одна мысль — бежать. И в спину ему бил змеиный шёпот: — Беги-и-и-и… Перемычка между вторым и третьим островами промелькнула перед глазами, ненадолго задержались и развалины второго острова. Рэд никогда ещё так не бегал. Слепой смертный ужас придал ему нечеловеческие силы. Когда человек сконцентрирован только на одном действии, он может показать невероятные результаты. Что Рэд и демонстрировал. Но как он не рвался сквозь тягучий воздух, безумный смех становился всё ближе. «Пересмешники». Никто их не видел. Точнее, те, кто видели, уже не возвращались. Неведомый ужас Тьмы. Единственный признак — безумный детский смех. Если уж услышал его — беги пока сил хватит. А не хватит, так ползи. Если жить хочешь. Самое главное до Первой Завесы дотянуть — туда они не полезут. К мосту через Море Зла Рэд уже немного отошёл. Первый приступ страха минул, остался на третьем острове. — Только не оглядываться, — шептал он на бегу. — Раз, два…не останавливайся. Только уже на середине моста Рэд заметил насколько спокойно море. Ни одной волны. Как будто Тьма не сомневалась, что он уже её, не тратила лишних сил, чтобы его задержать… Рэд мотнул головой, прогоняя непрошенные мысли. — Вперёд, Идущий, — прикрикнул он на себя. — Если так думать, можно сразу прыгнуть за перила. Мысли о том, что так может и лучше будет, он отогнал. — Не возьмёшь, тварь тёмная, — прорычал Рэд, преодолевая последние метры моста. Осталось пробежать первый остров и всё. Там уже дом. Какая-то миля. Пробегая Аллею Королей (молчание, ни движения, статуи выглядят обычными глыбами гранита), Рэд заметил какого-то молодого Идущего. Лак, кажется, его зовут. Или что-то в этом роде. Прозвища парнишка ещё не заслужил. Рэд проносясь мимо, успел крикнуть: — Беги обратно. «Пересмешники»! Сразу же за спиной стало слышно сопение и топот. Сообразительный парень — неплохим Идущим будет. Главная способность Идущего — это вовремя удрать. Эгмонт любил поговаривать: «Мы не рыцари, не исследователи. Мы всего лишь воры, крадущие у Тьмы мелочи. Только поэтому она не замечает нас. Но не дай Свет украсть что-то важное. Тогда она не выпустит. Так что не зарывайся и всегда думай, как удрать». Внезапно впереди появился «зыбучий лёд», прямо на пути. — Лёд, — рявкнул Рэд. Слава Свету, парень понял правильно и рванул влево. Рэд свернул вправо и сразу потерял Лака (вот же имечко) из виду за развалинами какого-то храма. Вот уже виднеется Первая Завеса — метров сто не больше. Рэд поднажал… И тогда появились они. Выходя из теней. Улыбаясь. И безумный смех вился за ними как плащ. Острые ушки, серая кожа, детские лица, а на каждом ноготке полыхающая алым буковка алфавита… Алеф, бет, гимет, далет, вав… И алое безумие в глазах. Рэд успел проскочить между двумя пересмешниками, но это вызвало только новый взрыв смеха. «Но не дай Свет украсть что-то важное. Тогда она не выпустит». — Выпустит, — прохрипел Рэд, — а не выпустит, сам выберусь. Из теней впереди появились ещё четверо. Рэд сбросил одним движением плеча рюкзак и запустил туда руки. Пришло время использовать всё, что он скопил за время прогулок по Тьме. «Морозная плеть» за спину…Горсть алых искорок вперёд — один из «пересмешников» дико завизжал и пропал. Клык «ядозуба» ещё в одного…Н-на…Первая завеса всё ближе…ближе…ближе…Проскочил мимо ещё одного пересмешника…Веточка «инферно»… Пять «пересмешников» окружили его со всех сторон. Рэд вгляделся в их лица, и сердце зашлось от ледяного, лишающего сил, ужаса — один «пересмешник» был похож на Топтыгу, второй на Стила Мага, третий на Могильщика Арта…Рэд заорал и бросился на них, выбрасывая из рюкзака последнее, что ещё оставалось… «Морозная плеть» Ещё одна… «Яблоко раздора»… «Кровь саламандры». Ещё один «пересмешник» сгинул. Клубок «тёмных нитей». Две твари поотстали. «Перо феникса» за плечо…Донёсся предсмертный визг. «Костяное копьё»… Первая Завеса совсем близко — в нескольких шагах. «Тёмное пламя». Поможет ли оно против тварей Тьмы? Последний «плевок саламандры» Чудом сохранившееся «перо феникса»… Вперёд, Идущий… — Я не боюсь и не должен бояться. Ибо страх убивает разум… Я встречу свой страх и приму его… не останется ничего… Останусь лишь я, я сам. … «Морозная плеть» — вот всё, что осталось. Вперёд. Остался последний шаг. — Я не боюсь… Маленькая Мири издалека посматривала на Первую завесу, но не подходила. Если папа сказал нельзя, значит нельзя. Наверное, придёт скоро, «куколку солнечную» принесёт. Девочки обзавидуются. Такая куколка есть только у дочки трактирщика. — И у меня тоже будет, — мечтательно прошептала Мири. Она уже представляла, как будет играть с милой «куколкой». Вдруг в Первой Завесе заклубился туман, и показался зыбкий силуэт. — Папа, — крикнула Мири и побежала навстречу. Но силуэт не спешил приближаться. Он остановился, неуверенно прошёл несколько шагов. И замер на самой кромке Тьмы и человеческого мира. — Папа, это ты? — испуганно закричала Мири. Из тумана показалась серая рука с изящно раскрашенными ноготками… Алеф, бет, гимет… А на руке, держась ручками за большой палец, сидела «солнечная кукла». Рука аккуратно опустила «куколку» на землю и легко подтолкнула по направлению к Мири. «Кукла» неуклюже пробежала несколько метров и прижалась к ноге девочки. — Ой, какая миленькая, — восхищённо прошептала Мири. — Будешь моей куколкой? «Солнечная кукла» нетерпеливо подпрыгнула, как будто упрашивая Мири быстрее взять её на руки. Девочка подхватила её на руки и прижала к себе. — Моя куколка… Когда Мири вновь посмотрела на Первую Завесу, рука исчезла. И силуэт уже терялся в тумане. Кто бы это ни был, он уходил всё дальше и дальше. Во Тьму.
Сегодня я поняла саму причину того, почему поднимаются мертвые. Все дело в живых. Почему мы никогда не слышали о неупокоенных животных: неупокоенных собаках или медведях, которые самовольно восстают из мертвых в желании утолить жажду крови? Ответ прост… Внутри человека изначально заложено нечто, что потом поднимает их из могил. Доказательств этому множество и все из них описаны в этой книге. Влияние же Тьмы на сам процесс лишь опосредованное. Первопричина в людях! Еще я поняла, что бороться мертвяками могут только, так называемые, познавшие тьму. Даже силы сотен священников не хватит, что бы загнать одного зомби обратно в могилу. Я ухожу, и специально оставляю этот дневник, потому как мне он уже не нужен. Догадываюсь в чьи руки он попадет, так что передавайте мое почтение преподобному Бахуту. Сделаете ли вы для себя какие-то выводы или предпочтете забыть о моих трудах, мне уже все равно…Анджелий закрыл книгу и задумался. Все было предельно понятно. Архиепископ умел размышлять и допускать вольности в суждениях. Именно благодаря этому он и стал тем, кем являлся сейчас. Ее вывод на счет того, что справиться с зомби могут только «темные», лишь подтвердил подозрения многих священников высших чинов. Мысль же о том, что в людях изначально заложено нечто — звучала настоящей крамолой… но и здесь приходилось признать, что написанное могло быть правдой. Ведь инквизиции удалось остановить заразу… а они «работали» с живыми людьми… Ведьма во многом была права, она подметила то, что многие просто пропускали мимо, не придавая этому значения. Скрупулезность и упорство в ее изысках восхищало, и Анджелий не боялся себе в этом признаться. Однако в выводе, подводящем черту под всем трудом Марты, было нечто, что настораживало. Нечто, такое, от чего по спине Архиепископа пробегал мороз. В дверь постучали, и на пороге появился молодой послушник с подносом в руках. Он осторожно поставил его на стол и хотел выйти, но Анджелий остановил его. — Марк, подойди… прочитай это, что думаешь? Вслух читай… Сам Архиепископ закрыл глаза, вслушиваясь в неуверенную речь своего ученика: «… влияние же Тьмы на сам процесс лишь опосредованное…» — Стоп! Парень оборвался на половине слова и испуганно уставился на своего наставника. Молчание задумавшегося учителя было воспринято, как ожидание от него комментариев. Марк пожал плечами и пробубнил. — Словно она использует… пользуется… Догадка поразила Анджелия как молния. Вот оно! Вот оно!!! Если следовать суждениям ведьмы, то Тьма просто использует страшное свойство людской сущности! А это говорит о том, что она… разумна!? Архиепископ откинулся на спинку кресла и застонал. — Наставник, вам плохо!? — Нет, сын мой, все… хорошо, можешь идти. Марк поклонился и покинул келью, а сам Архиепископ подошел к окну, которое выходило как раз на запад. Темный разум для людей всегда был тупым механизмом, цель которого творить зло, а Тьма воспринималась как нечто образное, олицетворяющее в себе суть этого самого темного разума. Если Марта права то… Анджелий нахмурился. Что тогда? Он обратил свой взор далеко на запад, словно пытался разглядеть врага, получившего теперь некое подобие личности. И словно обращаясь к нему, Архиепископ ухмыльнулся. — Ровным счетом ничего… совершенно ни чего… Можно победить осязаемого врага, можно проткнуть его мечом или убить молнией. Главное — дотянуться до него. Тьма же… да будь она хоть трижды разумной, результат все равно один. Бороться приходится с последствиями, а не причиной… Анджелий резко развернулся и взял книгу ведьмы со стола. Взвесив ее в руке, он на мгновение заколебался, но потом, отбросив все сомнения, метнул рукописи в камин. Некоторое время языки пламени лизали белый переплет книги, но потом кожа сморщилась, и страницы вспыхнули ярким пламенем. Спустя полчаса о трудах Марты напоминала лишь горстка пепла, которую утром выгреб и развеял по ветру послушник Марк.Марта Лирэнн
Иногда, дабы узнать, почему простая мантра, вместо того, чтобы всего лишь избавить башню от вездесущих тараканов, уничтожает всю живность на милю вокруг, надо провести длительную работу. Тщательно и кропотливо проверяешь правильность начертания каждой руны, четкость каждого завитка, и все же находишь мелкий штрих, скошенный дрогнувшей рукой, полностью исказивший заклятие. Но кто проделает подобное с мантрой человеческой души?На этот раз это были бабочки. Десятки, сотни бабочек. Нежные перламутровицы, величественные махаоны, мрачные траурницы, великолепные переливницы, невзрачные капустницы и прочие, множество прочих, самых разнообразных расцветок, и форм, как реально существовавшие, так и порожденные причудливой фантазией организаторов церемонии. Руки. Десятки, сотни рук сжимали искусно выполненные фигурки. Изящные пальцы аристократов, могучие ладони простолюдинов, немногочисленные и такие хрупкие с виду руки эльфов, как Светлых, так и Темных, пудовые кулаки гномов. Но всех их роднило одно общее. На пальце каждой поблескивало серебряное кольцо, украшенное причудливым гербом надевшего его мага. Каждый обладатель сей драгоценности имел Силу. Сейчас эта толпа молча стояла, внимательно слушая дрожащий голос ректора, но мысленно поторапливая говоруна. Конечно, никто не спорит, достопочтенный Ожузи не зря считал себя великолепным оратором, но слишком, невыносимо долго ждали они этого дня, бесконечно гадая в волнениях, совпадает ли их выбор с Выбором Сил. Поэтому собравшиеся нетерпеливо желали, чтобы эта, одетая в лимонно-желтые одежды, помеха, наконец, прекратила вещать. Стар, невероятно стар был мэтр Ожузи. Раньше сила прямо сочилась из этого великого чародея магии Нелюди. Говорят, что давным-давно именно он смог в честной борьбе одолеть могучего дуотта по прозвищу Даэнур. Но пощадил своего противника. Все сочли его безумцем, когда Ожузи, став ректором Академии, создал на ней факультет малефистики и назначил дуотта его деканом. Но дальнейшее его руководство доказало обратное. Долгие века он проводил мудрую политику, умело разрешая конфликты с Инквизицией, поднявшей голову после победы над Салладорцем. Его самые первые выпускники уже сами стали мудрыми старцами. Но былое величие в прошлом. Теперь Ожузи превратился в дряхлую развалину, использующую посох лишь для опоры. Ходят слухи, что это его последний День Учеников. Он собирается сложить полномочия, передав пост Анэто, декану факультета Воздуха. Тот когда-то был средним магом, но однажды высокомерно вступил в бой с Даэнуром, едва спася свою жизнь. После он рьяно взялся за обучение, достигнув огромных высот не только в магии Воздуха, но и в магии других Стихий. Как только ректор подал знак, абитуриенты хлынули к двенадцати невозмутимым фигурам. Едва бабочка попадала в руки декана, ее вырезанные из неведомого материала крылья начинали трепетать, и вот, она уже взлетает в небо, к восторгу зевак совершая грациозные круги над головой ученого мужа. Вскоре над площадью танцевал изящный пестрый хоровод. Матфей, стоящий поодаль, не спешил присоединиться к нетерпеливым абитуриентам. Ибо сказал Спаситель: «Не медли, но и не спеши понапрасну. Не уподобляйся дураку, бегущему всю ночь на восток, дабы скорее приблизить утро. Умный терпеливо дождется, пока солнце само встанет из-за горизонта». Да, конечно, ему тоже не терпелось получить ключ от этой великой сокровищницы, но ведь милорд ректор сказал, что церемония не продолжится, пока последний сомневающийся не сделает свой выбор. Так зачем же стремиться влиться в эту шумящую и пихающую толпу? Он недоуменно смотрел как ректор Ожузи поспешно выбегает в резные ворота. А прощальная речь? Наконец, основная масса сделала выбор, отступив к краям площади, и Матфей направился к деканам. Ему достался невзрачный маленький ночной мотылек, но в отличие от своего реального собрата, его крылья были сине-стальными, с разбросанными там и сям красными кругами. Парень с поклоном протянул бабочку выбранному декану, после чего произнес: — Утолит ли Имеющий жажду Страждущего? Затем он медленно удалился, пятясь назад. Старик удивленно взглянул на странного юношу после чего о чем-то оживленно зашептался с рядом стоящим ученым мужем. О, он помнил эту фразу! Она пришла из тех далеких древних времен, в которых остался и обычай передавать посох, и множество других правил. Прием в аколиты тогда был более строгим и церемониальным. В частности, вышесказанная фраза произносилась человеком, желающим обучаться у мага его науке. Декан думал, что сейчас уже никто из простых людей не знает ее. Матфей знал. Ожидая начала сентября, он прочел немало книг, в том числе и по истории Академии. Впрочем, это никак не повлияет на Выбор Сил. Но это его особенно не волновало. Он поступит. Высоко в небе парила прекрасная жар-птица. Ее диковинные перья потрясающе блестели золотом в лучах солнца. Говорят, это доброе знамение, но чем-то она ему не нравилась.Из дневника старика Парри, заведенного во время вахты на Северном Клыке.
…Сгустилась мгла войны под небом Эвиала, И вот за ратью рать на землю пала. Хозяева стихий сошлись в последней сече С титановой ордой. И миг уж не далече, Когда земная плоть, умывшись кровью, Родит дитя войны…Солнце неудержимо клонится к древнему лесу, завершая свой дневной путь. И с невысокого холма, где собрались девять человек, лес кажется гигантским чудовищем, которое тянет свои исполинские деревья-щупальца к обреченной добыче. Неумолимое время лишило светило его дневного могущества, и вот уже самое длинное щупальце впивается в свою беспомощную жертву. Бегут, бегут минуты… Угасающее Солнце раскрашивает бескрайнее небо в самые невероятные цвета, поражая воображение, словно художник, который понимает, что рисует последнюю картину, и пытается вместить в неё всю свою душу, всё самое лучшее, что ещё не успел подарить людям. Ещё немного и гигантское чудовище захватит и поглотит свою жертву. Огромный, бескрайний мир сузится до небольшого пространства вокруг костра одинокого путника, застигнутого ночью в лесу. Но пока ещё есть время, чтобы закончить свои самые неотложные дела. В столице Империи Клешней царит возбуждение. Все обсуждают постройку новой пирамиды. Наверное, никто пока не понял, что в империи появились новые хозяева. И их жизнь в скором времени бесповоротно изменится. Исчезнут с улицы зазывалы, всегда готовые на все лады расхвалить своё заведение, опустеют ярмарки, купцы и странники с разных концов Эвиала поостерегутся появляться в этих краях, даже озорной детский смех станет редкостью на улицах столицы. Ещё вчера они, носящие почетные серебряные знаки имперских лекарей, приняли решение покинуть остров. Империя Клешней так и не стала для них домом, приютив всего на три года. Сегодня на холме недалеко от города пройдет последнее собрание Малого Круга. На Волчьих Островах, где их семья жила в добровольном заточении более трехсот лет, орочьи маги прозвали их Кланом Сыновей Смерти. Здесь, на Левой Клешне, их окрестили Десницей Жизни за удивительные умения врачевания. Сами они называли себя татвики, жаждущие Истины. Десять жаждущих быстро завоевали расположение к себе как при дворе императора, так и у простых горожан. Их старейшина вернул жизнь жене императора, душа которой уже искала дорогу к Серым Пределам. Они прославились как искусные лекари, способные поставить на ноги простившегося с жизнью старика и юношу, прикованного с детства к постели. Заморских лекарей полюбили за добродушный нрав, приглашали в гости. Ведь они не только лечили тело, но и душу, часами просиживая с пациентами. Выслушивали, помогали советом и, имея влияние при дворе императора, могли помочь решить житейские проблемы. Бывало, что помогали, не взяв платы, а то и сами давали еду и одежду неимущим. Никто не знал их имен, обращаясь просто «господин лекарь». Кто-то по-дружески хлопал их по плечу, кто-то по-приятельски жал руку, кто-то почтительно кланялся, но никто не раболепствовал, не боялся. На вчерашнем Круге всё решили. Девятеро было за отбытие, и один, самый молодой из них, против. Лишь он один из всех не имел посвящения. Ему не дали имя, которое могут носить и произносить только дваждырождённые, но на Круге каждый имеет равный голос. И он предложил сражаться. За три с лишним века, с самого момента своего основания, татвики ни разу не воевали, не использовали магию смерти против своих врагов, да и врагов на Волчьих Островах у них не было. Но они знали, что рано или поздно этого им не избежать. Мир стремительно менялся: всё сильнее становится инквизиция, в империи появились хранители древнего искусства некромантии, похожие больше на исполинских ящериц или змей, чем на людей. Магия змееголовых дуоттов чем-то была сродни их искусству, что-то она позаимствовала у ушедших из Эвиала титанов. Когда мир начинают делить такие силы, не отсидишься в горах. Их, жаждущих Истины, уже не пять и не десять. Та сила, что завоюет Эвиал, призовет их или служить, или умереть. Но принять решение о начале войны, и это несомненно будет война, а не одна битва, как думает ученик без имени, может лишь Общий Круг, на котором соберутся все татвики. Высокий подтянутый седовласый мужчина наблюдает, как его четвёртый ученик, неотягощенный ни заботами, ни годами, легко бежит к вершине холма. Вот уже более века он — старейшина их семьи, но руки по прежнему уверенно держат посох — символ начала Пути. На вид ему не дашь более полувека, пока не заглянешь в глаза, в которых отражается мудрость многих поколений. Смугловатая кожа и безупречно ровные белые зубы выдают в нем кровь салладорца. Лишь одним взглядом он может остудить пыл любого орочьего вожака. Под этим твердым, холодным, как сами северные льды, взглядом, ражий орк невольно сгибается в поклоне и извиняется за дерзость. А в следующий миг какое-нибудь дитя, обласканное его взглядом, подбегает к покрытому сединой мужчине и видит в его глазах только доброту и заботу. Его ученики хорошо знают, что Учитель всегда строг к себе и в речи, и в поступках, а случайные гости, которых он примет в своём доме, скажут, что это самый мягкий и радушный человек во всём Эвиале. Молодой ученик, легко пролетев последние шаги, поклонился и коснулся рукой края плаща старейшины. — Учитель… — слово отозвалось тупой болью в груди. Ещё несколько лет назад он называл его ласково «дед», а не почтительно «учитель». Они сражались друг с другом на деревянных мечах, бродили по лесам и горам Волчьих Островов. Он так и не смирился с тем, что сын его единственной дочери больше никогда не обнимет его, а будет лишь учтиво касаться края одежды, и с тем, что именно ему предстоит совершить пугающий простых смертных обряд посвящения для своего внука. — Учитель, нас ждёт император…, — ученик не заметил, как тень боли скользнула по лицу его деда. — Начнем. Старейшина воткнул в землю длинный, с него ростом, посох, возвестив о начале Круга. Теперь здесь нет учеников и учителей, все равны. Когда всё будет сказано, они закончат. — Уважаемые братья, император изъявил желание видеть всех нас сегодня во дворце, — голос ученика срывался, а сам он дрожал от возбуждения. — Наш долг помочь ему увидеть ложь змееустых. Великий посох Основателя рассеет колдовство дуоттов. Наш род имеет возможность показать… проявить своё могущество. Разве вы хотите, чтобы мы и дальше прятались от всего мира в пещерах?! Разве Великое Учение создано только на благо избранных?! Молодой человек всё время пытался поймать взгляд своего учителя. Но тот, казалось, совершенно не воспринимает окружающий мир, хотя все знали, что старейшина внимательно слушает каждое слово. Юноша всё говорил и говорил, приводя одни и те же аргументы по несколько раз. Его никто не прерывал, пока у него хватало запала говорить. Наконец, он выдохся, и на бледном худощавом лице выступил румянец. — Я должен вернуться, даже если пойду один. Если змееустые попробуют мне помешать, то… то… они узнают, с кем имеют дело. Никто так и не проронил ни слова. И юноша сел, тупо уставившись на посох. Чувство одиночества и обиды терзало его. Пусть он не посвящённый, пусть не стоит даже мизинца своего могущественного учителя. Пусть не носит, как его дед, великого имени Акшар — «победивший смерть», но, что такое честь, что такое ответственность за тех, кому помогал, он знает не хуже остальных. Много раз он терпел боль, неотступную спутницу любой самой простой лечебной магии. Он хорошо усвоил, что лекарь должен принимать часть страданий пациента на себя. И потом, здесь он получил от императора имя, пусть и не настоящее, настоящее он выберет сам во время посвящения. Император назвал его Джерам, что на местном наречии означает заступник.…из сказаний о гибели народа пятиногов/
Сколь прихотливо сияние сапфира и сколь проста блеклость булыжника. Кто положит рядом прекраснейшую драгоценность и убогую дешевку? И лишь ночная тьма уравняет блеск обоих камней…Эвенгар Салладорский, основатель Школы Тьмытрактат «О сущности инобытия»,Салладор, 1176 год от Пришествия.
…Великая Шестёрка, шесть тёмных властителей — Дарра, обвивающая Тьмой, властвующая на перекрёстках дорог, Аххи, хозяин горных пещер, Сиррин, повелитель полярных ночей, Зенда, владычица Долины смерти на границе Салладора и восточной пустыни, Шаадан, обитающий в глубине Моря Ветров, и, наконец, Уккарон, владыка Чёрной Ямы…Из поучений Даэнура
…никого не любя, никому и не отказала в помощи.Застывший ветер свернулся у ног — клубком, верным псом, готовым бежать и держать — только скажи. Но я не говорю. Мне нужна его служба, мне нужен он, глаза, уши и руки. Это все, что осталось. Да еще кожа — земля дорог, на которой остаются следы. Но еще не время. Я могу слишком мало, чтобы позволить себе играть этим. Я знаю слишком много, чтобы допустить так глупо разменять последние крохи. Последние крохи Силы. Откровенность, даже с собой — это почти пытка. Почти такая же, как и придумывать то, что я действительно могу сделать. Но ничего. Можно упиваться даже собственным унижением, я разрешаю себе эту слабость, потому что надо же где-то брать силу. Вот такой смешной парадокс. Но когда кроме себя ничего не остается… Я знаю много. Даже слишком. Даже то, что не хотела бы. Например, как умирают боги. Например, почему знание скручивает знающего по рукам и ногам — не шелохнуться. Например… Но я люблю парадоксы. Я люблю играть с Силой, если уж не быть ей. Я вижу, как просто заиграться. То, что я сейчас делаю, по краю чего иду — это даже не смерть. Это безумие. Это то, чего всегда боялись всемогущие. Потому что зачем тебе все, если нет себя? Но всего у меня нет. Поэтому — я играю. Как не играла давно, может быть — никогда. Играю, выдавливая последние капли Силы. Потому что есть вещи, которые просто нельзя допускать, сколь бы смешно это не звучало. Он скребется в двери, стучит в окно. Я знаю — скоро он придет не просить, но брать, и я ничего не смогу сделать. Он говорит, что мы — одно, что так будет лучше всем, что я — дочь, хоть и блудная, хоть и упрямая. Он лжет. Я вижу его ложь, она заползает в уши, она отравляет кровь. Хуже. Она забирает Силу. Но я не отдам. Сила нужна. Я не кричу, что он враг, что дотронуться до него — смерть, что не будет ни прощенья, ни возврата, потому что слабость не прощают — ее берут, берут и используют. Я слушаю. Я знаю, что однажды он — скажет. И тогда… Я жду. На дорогах неправильная тишина. Она разорвана пламенем костров, располосована звуками шагов, наполнена гулом тысяч голосов. И Тьмой. Тьмой, в которой все-таки нет места Тьме. Бред. Скажи мне это кто-то не так уж и давно — он услышал бы только смех. И наказание за попытку одурачить хозяйку перекрестков. Но теперь… я слишком хорошо вижу разницу. Это страшно. Опять приходил Сиррин. Говорил, что так нельзя, что надо дружными рядами, Тьму на плечи — и вперед. Дескать, и что нам смогут сделать? Даже он? Он пришел говорить, а не слушать. Потому что надо было — хоть к кому-то. Он готов был рвать и метать, безжалостный повелитель полярных ночей. И — не мог. Он был сильнее меня и хуже переносил бессилие. А еще — он не слушал. Он кричал, что здешний гам его доконает, он спрашивал, как я вообще умудряюсь хоть что-то разбирать тут, не то что подслушивать его. Но ему не нужны были ответы. А мне… Я опять, в который раз, пыталась докричаться до Уккарона — и ничего. Полубезумный, он стоял на страже его слишком давно. И продолжал стоять. Как, почему, откуда? Он почти не понимает слов, он только чует Силу — и делит ее на своих и чужих. И стоит. До сих пор. Наверное, единственный из нас, что бы не мнили и не думали остальные. А еще… он что-то знает, не может не знать. Но молчит. Не хочет сказать? Не может? Или я снова спрашиваю — не то и не так? Ветер летит по дорогам. Ветер приносит слова — и складывает их у ног. Наверное, они важны. И я беру их в руки, я согреваю и оживляю. Но… Слова слиплись от крови. В них нет смысла — только боль, только… Грязными комьями они облепляют руки, они разлетаются вокруг. Они одинаковы. Даже слишком. Кровь и страх. Они… Почему люди на перекрестках говорят только об этом? Неужели все светлое и доброе они берегут для домов? Или я опять слушаю не то? Или… не то принес ветер? Он молчит. Он знает — все пройдет. Но слова слиплись от крови, слова, которые должны быть услышаны. Они вяжут руки. И нервы, уставшие от напряжения и ожидания, готовы отпустить и забыть. И уйти — в сторону. Оставив все — своим чередом… Но я смотрю и вижу — его. И знаю, что дальше не будет, что это «дальше» придет совсем скоро. Я не понимаю, зачем он идет. Ведь таким ничего не нужно, в них нет, не должно быть ни желаний, ни порывов. Но — есть. И уже не время спрашивать, почему. А может быть, и вообще не время. Потому что — кончилось. Так долго сыпался песок, и вот… Я никогда не представляла себе вечность так, простенькими песочными часами, но сейчас почти слышу шорох. И ветер приносит липкие от крови слова. Зачем? Пустые вопросы убивают Силу. Но оставить некоторые без ответа — себе дороже. Где грань? И я бросаю слова вниз, заставляя их звучать. Чем бы они ни были, мне нельзя не слушать. Слуха коснулась дрожь, слуха коснулся крик. Чей-то безмолвный крик, безнадежно-безжалостный в своей обреченности. Он просил Силы. Да и чего ж еще он мог просить? Как всегда. Он обещал крови, много крови, реки-океяны, и довольно соглашался Сиррин, утешенный хоть этим, и радостно улыбалась Зенда, вечно голодная и всегда обпившаяся ею, понуро кивал Аххи, давно решивший, что вещи, оплаченные так, должны быть выполнены. Шаадан просто привык, он считал платящих кровью чем-то вроде поклоняющихся, а то и детей, и за одно это готов был помочь. Не забывая, впрочем, стребовать плату. И Уккарону, как всегда — все равно. Надо — дадим, нет — еще лучше. И… осталась я — и мое слово. Да, да, да, конечно, да! Бери. Кто бы ты ни был, где бы ты ни был, для чего бы не… Поверь, мне хватает той крови, которую оставляют на перекрестках. Но ты, просящий у нас, не должен быть отпущен, не должен умереть. И не потому, что хочу жить я — жить и есть веру, страх или знание. Потому что кто же еще пойдет, когда будет сказано то, что должно, когда опять, в который раз, все будет решать — деяние? И я смотрю, я жду, ведь, может, ты… По деяниям их узнаете… Но армия мертвецов — это не деяние, это страх. Я опять ошиблась, я снова увидела то, что хотела, вместо… Плевать. Еще один, помнящий Тьму. Пусть будет — хоть так. Он говорит, что Тьма — это свобода, и я не спорю. Даже с тем, что это свобода от себя. Но вариант свободы от свободы, свободы от любых намеков на бытие немножко не устаивает. Он знает, но говорит. Вязь слов выплескивается и падает — рядом. Вязью слов очень просто связать, на самом-то деле. И это он тоже знает. А я играю. Моя игра похожа на безумие, моя игра похожа на бред, и даже он не видит в ней смысла. Это хорошо. Это очень хорошо, почти замечательно. Его слова тоже лежат здесь — как и сотни тысяч других. Я жду. Однажды я увижу, я пойму, что они и как их… И тогда вязь слов очень просто будет превратить в веревку, у которой два конца, и если умело воспользоваться своим, он не придет. Зенда говорит, что это глупая надежда и еще более бессмысленная попытка. Но она не предложила ничего лучше, и поэтому я играю. Я даже знаю, чего это будет стоить — и готова платить. Так или иначе, мы все заплатим. Я хочу, чтобы было за что. Дорогами Межреальности ходят Великие. Я слышу их шаги, они впиваются в кожу. Великие ищут Мечи. Пусть. Я не знаю, что это, не знаю, в чем их сила и как ее собираются использовать, но… Искать, конечно, удобно, но это ошибка. Потому что создал же кто-то эти самые Мечи, а раз созданное может быть повторено. Потому что то, что ищешь, очень просто не найти. Я знаю это, быть может, слишком хорошо. Не раз и не два эта смешная драма повторялась на перекрестках. Они сильны и мудры, но они не умеют самого главного — они не умеют творить. Зато хорошо, даже слишком — убивать. А этого мало. Они… неужели не видят? Даже не чувствуют? У них же есть все, что нужно — Сила и вера, и целые миры — для. Но они не делают. Почему? Не могут? Ложь. Бояться? Туда же. Забыли? Или просто выбрали ту простую дорогу, которая попалась на глаза? Но разве так сложно понять, что на сей раз она приведет даже не во Тьму — к нему? В руки, если они у него есть, или во что-то другое. Дороги Межреальности дрожат от Силы. Их так много, они почти всемогущи, и порой мне хочется кричать — почему? Почему — вы — не? Но они не слышат. Только дети Тьмы, привыкшие слушать ее, иногда разбирают мои слова. И не верят — почти всегда. Так же, как никогда бы не поверили в разумность дороги. А я смотрю, смотрю и молчу. На человека (или уже нет?), чьей Силы не выдержал бы ни один мир, который тоже ищет Мечи. Зачем? Если бы я могла докричаться… Тебе — зачем? Что может дать Силе большей, чем мир, даже самый могущественный из созданных в этом самом мире, созданных из него артефактов? Да, одному не выстоять — даже тебе. Но ведь вас же… Воюющих с одним врагом, убегающих, умирающих, останавливающих… Почему? У меня нет Силы — почти совсем. Может, поэтому я вижу то, что все они столь упорно не замечают? Вот только толку… Чужая боль накатывает волной, привычно, зло, безжалостно. Я смотрю на человека, умирающего на обочине, я не вижу крови, но ведь это ничего не меняет. Я знаю — у него пробито легкое и шея — стрелами. Он похрипит — еще совсем недолго. И его кровь, пусть немного, ведь раны невелики, хоть и смертельны, упадет на истоптанную землю. Упадет мне в руки. Я жду. Это… становиться мерзко. Я еще помню дни, когда убийцы не смели подойти к дорогам — они оскорбили бы меня, а такие вещи не прощаются. Смерть всегда была быстрой и страшной, но, как и все достаточно злые уроки, быстро забывалась. Приходили другие, и… Теперь не бояться. Только иногда вспоминают. Я еще держу перекрестки. На них не дерутся и даже не ругаются. Я стала до жути мудрой от бессилия, я поняла, что предотвратить то, с чем не смогу мириться проще, чем мстить. Я все еще хозяйка перекрестков, но на дороги меня уже не хватает. И должна была прийти злость, всепоглощающая, изворотливая, или лучше — безжалостная ярость. Но вместо — только пустота. И намек на понимание. И невозможность достать. Как многому это учит… С каким удовольствием я отказалась бы от этих уроков! Человек умирал, роняя кровь и жизнь мне на кожу. Да, подачки просящих мне не нужны. Сиррин вон завидует, и, кажется, почти искренне. Он не понимает, насколько это мало, сколько сверкающе-алых капель нужно для того, чтобы хотя бы связно мыслить… Но стрелы продолжают лететь. Вот как, здесь имеется намек на бой… Мне, видевшей воистину страшные битвы, он кажется именно намеком, но им… И правда — не все ли равно, где умереть? Ведь важно только одно — как. И я ловлю стрелы — ветром, и направляю не туда, куда они летели. Лучники, видать, и не надеялись на такую меткость… но я не умею промахиваться. И на дорогу падают тела, даря кровь — и Силу. Ее хватит, чтобы не выпустить остальных. И не важно, кто тут прав, и прав ли хоть кто-то. Сила нужна как воздух, больше, чем… И я возьму. Потому что иначе никак. Потому что я слишком хорошо рассмотрела обещанное им небытие. А ведь обходят же еще перекрестки, предпочитая для таких вот забав леса и улицы… По старой памяти? Я хочу кричать. Я устала, устала, устала быть бессильной! Устала играть, придумывать уловки и выкручиваться. А ведь находятся те, кто просит у нас силы. И мы даем, мы не можем перестать. Чтоб потом со злобой полунищего ростовщика требовать долги. Я не представляю, как, чем живет Сиррин. Полярные ночи страшны и пусты. Неужели подбирает каждую каплю, как я? Но ведь там не так уж часто умирают разумные — потому что хватает ума не идти, а на крови зверей… Кровь. Это все, что осталось. Это все, что будет всегда. Счастливы те высшие, которые могут жить верой. Или хотя бы страхом. Потому что мы… Нам остались только сделки. И воровство — у земли, у других, у… И то, что я плачу за это болью, кажется почти счастьем. Значит, еще есть, чем платить. Его голос проникает в сознание, его голос не возможно не слышать. Я до сих ор не могу понять, почему он говорит. Ведь в этом… в этом просто нет смысла. Ни при каком раскладе. Но я ловлю его слова, я собираю их, я ищу повторы и противоречия. Я плету вязь. Свою. Зенда больше не смеется. Боги не умеют бояться, не должны, но мы перестали таковыми быть с приходом Спасителя, а теперь… Зенда кричит, что какая-то вшивая чародейка, устроившаяся на границе ее земель, возомнила о себе настолько, что перестала даже делать вид, будто с ней, Зендой, считается. И пока не получается ничего сделать в отместку. Но… Я не просто уверена — я знаю, чародейке это вылезет боком. Зенда не из тех, кто прощает, особенно такое. И… Она тоже пригубила из горькой чаши под названием бессилие. А я не нахожу в себе ни сил, ни желания этому радоваться. Его голос ломает сознание. Очень хочет это сделать. Прям до жути. Он… он хочет, чтобы ему открыли двери. Ведь идти напролом и дольше, и себе дороже. Странная мысль. Ведь из тех, кто мог бы ему поверить и пойти, нет ни одного, кому достанет Силы это сделать. А из тех, у кого получилось бы… Неужели он считает, что однажды я сломаюсь? Или — не хочет пренебрегать даже такой возможностью? И… тогда я такая не одна. Но они, кем бы ни были, тоже должны уметь думать и понимать. Иначе… иначе они просто не получили бы ту Силу, которая так нужна ему. Чьи-то руки разрывают Тьму, разрывают на части. Руки тех, кто должен был ей служить, кто пришел, чтобы остаться, по не сейчас, не… Это не правильно. Нельзя отпускать пришедших. Но иначе уже не получается, иначе… А они рвут, они бьют вслепую, тем, чего не знают, не понимают, даже не пытаются понять. У них нет времени. Они не успевают даже жить. Они… Тьма — в Тьме — в Тьме — в тьме… Бред. Как похоже это на бред. Как была бы счастлива я, объясни мне кто-то, что так оно и есть. Трагедия ошибок, когда никто не хотел и тем более никому оно не было нужно, но вот… И даже если бы я могла докричаться, просто «остановитесь!» ничего бы не изменило. Слишком много Сил собралось здесь и сейчас. Чересчур. И если, чтобы остановить, призвать еще, то не над чем будет останавливаться, потому как труп мира — зрелище неприглядное. А они… Никто не хочет умирать. Никто не хочет остаться обиженным. И обижают, обижают по и без причины, упрямо, самоуверенно, раскалывая и так надломленный мир — изнутри. Хватит. Хватит об этом думать. Слова без Силы — это даже не сотрясание воздуха, особенно мои. Игра-игрушечка… Поломай мир, собери мир… Нельзя играть в «если». Потому что его не будет. Надо смотреть и видеть. Смотреть, видеть и слушать. И ждать. Потому что оружие слабых — мастерство и хитрость, и умение ударить в тот самый, единственный миг, когда все решает точка, а не Сила. Я повторяюсь. Я хочу покоя. Я не прощу его себе. Это неправильно. У этого мира уже есть целая толпа спасателей и спасителей, и еще большая — пытающихся таковыми быть. У этого мира… Куда уж и мне-то? Но я иду. Это массовое помешательство, это страх не успеть, не сделать — и погибнуть просто за то, что был тогда не там, а не потому, что ты — это ты, или что мог, или… Смерть — это последнее оружие, особенно своя. То, что уже не удастся переиграть, то, что при наибольшем желании не использовать дважды. То… Только когда не остается почти ничего, приходит осознание, сколь много ты имел и имеешь. Потому что всегда есть то, на что не хочется смотреть, что не получится забыть. Знание того, что может быть хуже. Ибо воистину возможности гремучей смеси Упорядоченного и Хаоса бесконечны. Может быть, я однажды загляну за грань. Может быть, я уже на пол дороги, как и все безумцы. Так говорит Шаадан, и я уже не думаю над тем, верю ему или нет. Должен быть страх. Говорят, он тоже дает силу, которую можно использовать. Но он ушел. Хорошо? Плохо? Я смотрю вокруг. Я снова и снова спрашиваю себя, вижу ли я то, что вижу. Потому что… Он рядом. И его голос перекрывает даже вздохи земли. Аххи говорит — брось. Я смеюсь. Поздно. Его голос заглушает почти все. Его голос старайся — не сможешь не услышать. Голос, обещающий Силы и возмездие, обещающий, обещающий, обещающий… Но я знаю цену бессилия. Нас затерло, высосало и выбросило. То, что мы привыкли считать своей собственностью, своей Силой, обрело разум и мысль. Пробудилось. И забрало все, что давало. Тьма начинает оживать. Тьма Тьмы. Или Тьмей. Или Тьмов. Самых всяких, каких угодно. Своих и чужих, Западных и Предвечных, знакомых и нет. Откуда их тут только столько… Не узнать. Не мне. Не сейчас. Тьма Тьмы… Этот мир разорвут на части — и он не понадобится. Если бы он хотел этого, было бы проще. Но ему все равно. И я не могу понять, почему он говорит и обещает, и не могу не слушать. Во тьме горит костер. Просто — во тьме, просто — костер, и вокруг него сидят люди или кто они там, и они смеются и пьют. И поют о чем-то, не чисто и не правильно, но — искренне. Я стою в стороне, я здесь, но не тут, я ловлю их слова, их голоса, искры то костра падают мне на кожу. Я улыбаюсь. Я стараюсь не забыть. Я ворую их счастье у них, у ночи, у вечности. Счастье, которого не видят и не замечают, как воздух. Счастье, которое они таковым не считают. Мне не нужны их имена и их судьбы. Да, наверное, и они сами. Но то, что в них… Нет, не кровь. Сегодня — не кровь. Покой. Хоть и не свой. Хоть посмотреть, посмотреть и примерить. Я возьму не надолго, я обязательно отдам, просто потому что не смогу, просто потому что нельзя… Я ловлю обрывки фраз. И осколки душ, вылетающих вместе с ними. Я… Я не спрошу себя зачем. Никогда. И, быть может, это тоже счастье, которое не стоит замечать. Ветер свернулся у ног — клубком. Ветер устал. Мне жаль его, как было бы жаль себя, если бы это имело смысл. И я тихо, вполголоса, неслышного даже в крике, спою ему колыбельную, расскажу ему сказку. Что-то очень доброе и светлое, что-то… О любви. О верности и о дружбе… Может быть, о прекрасной принцессе и о благородном герое, чьей Силы хватило на полчища нечисти и нежити — и на счастье тоже, как ни редко это бывает. Может быть, о суровом отшельнике, которые все еще ходят плотью моих дорог и бывают добры без разбору. А может… Я баюкаю ветер как больного ребенка. Я боюсь. Как долго можно стоять на краю? А жить? Мне жаль дозорных в степи — они живут ради мига, который так просто пропустить, который так часто заканчивается смертью. Это не подвиг — стоять у предела, каким бы он ни был. Это просто неправильно, потому что ни один предел не будет ждать. Но я стою. Потому что стоит он. Пока еще. Все еще. За моими плечами вечность. Вечность, данная каждому. Вечность, рассчитанная только на одну вещь — на то, чтоб ее прожить. И не важно, во сколько мгновений, лет или тысячелетий можно уложиться. Вечность, за которую надо успеть все. И умереть — тоже. Потому что это всего лишь шаг — за Пределы. За все разом. Я не верю в это. Но хочу. И… поэтому я расскажу себе сказку. И постараюсь к ней привыкнуть. Вера — бесценный дар, которым я никогда на обладала. Наверное, его все-таки нельзя ни украсть, ни придумать. Но я попробую. Потому что с Силой, которую дает вера, мало что сравниться даже из Сил истинных. Он говорит. Его слова могли бы быть смешными, если бы не были столь страшны. Ему нужна самая малость — двери, которые откроют изнутри. Это вроде не приятие духа, не убийство и даже не ложь. Ведь это так просто. Ты, хозяин, встань и впусти гостя… А что будет потом… полно, ты получишь и подарок, и награду, и даже возможность уйти, и Силу, и Силу тоже, ведь на что еще можно купить тех, кто… Посмотри на них. Кто… зачем… и стоит ли? И если… это ведь не сложно. Так ведь будет даже лучше. Они получат… не успеют… и… Спаситель ведь умеет прощать, правда? Он не думает, на что мне, Дарре, одной из Шести, Спаситель. Не думаю, что он знает, кому говорит. Он просто очень хочет войти, и ему все равно настолько, что обещания могут и не оказаться ложью. И я снова, в который раз, спрашиваю себя, кто еще… ведь должен же, должен быть… Тот, кто сумеет, достаточно обреченный, чтобы согласиться, достаточно злой или обиженный, для того чтобы допустить. Где? Кто? Я снова и снова гоняю ветер, но он не приносит ответа. Пожалуй, это почти смешно. И не очень осмысленно. Но… остановиться страшно. Еще страшнее, чем слушать, как трещит под его ударами Межреальность, откупаясь мирами, отступая в сторону. А не слушать нельзя. Не слушая… слишком просто опоздать. И тогда все, это все будет зря, зря, зря… Если широко расставить руки, можно попробовать обнять мир. Когда-то это получалось всегда. Сейчас… Я стала слишком мало верить себе. И, в очередной раз пытаясь обнять мир, я замирала с раскинутыми руками и не решалась выбрать, то ли приходящие ощущения — отблески угасающей силы, то ли просто память тела, вгрызшаяся так же намертво, как и привычка этого не очень-то и удобного жеста. Слишком мало верить себе. Может, именно в этом и вся беда? Ведь как тогда верить еще кому-то? Тем более — ему. Да, везде свои плюсы, равно как и минусы. Ведь если на этом держится моя стойкость… стоп. Хватит. Хватит! Иначе то, что я сделаю, я делаю с собой…О Тьме