Александр Николаевич Смолин
Весна семидесятого. Седой, сбросивший зимнюю шубу и вечно молодой Львов, овеянный теплыми карпатскими ветрами, омытый вешними водами, согретый апрельским солнцем, чуть-чуть зеленеющий, шумный, многолюдный, праздничный, как и вся страна, озаренный улыбкой бессмертного Ильича.
Улица Ленина, дом № 112. Здесь живет герой моих книг, мой старый друг, пограничник, следопыт, инструктор служебных собак, Смолин Александр Николаевич. В повестях, написанных по мотивам боевой биографии Смолина, «Над Тиссой», «Горная весна», «Дунайские ночи» и в кинофильме он действует под фамилией Смолярчука.
Передо мной сидит русоголовый, сероглазый, спокойный, собранный, организованный в каждом своем движении и слове, крепкий и моложавый человек. Зеленые погоны старшины пограничных войск. Ордена Ленина, Красной Звезды. Бесчисленные медали, знаки отличия.
Голос у Смолина густой, глуховатый. Выговор — отменно русский, чеканный, с легчайшим нажимом на «о». На лице постоянная, обаятельная, идущая, что называется, от сердца и души улыбка.
Двадцать с лишним лет назад, еще будучи юношей, Саша Смолин улыбался людям вот так же щедро, открыто, доверчиво, чему-то радуясь и радуя всех, кто его видел. И смотрел он на людей в ту пору такими же правдивыми глазами, как теперь. И смущается так же, как и тогда. И по-прежнему чувствуется в нем жизнерадостная, утверждающая сила.
Через всю солдатскую жизнь, через все суровые испытания пронес он то, чем была красна его молодость.
Если бы я не знал, что ему минуло сорок шесть, я бы не дал ему и тридцати. Если бы я не знал, что он самый опытный и способный следопыт из всех действующих на границе, я бы посчитал его за обыкновенного сверхсрочника.
Ничего, решительно ничего нет броского в его облике. Простота. Естественность. Скромность. И достоинство.
Я собираюсь с духом и выкладываю Смолину, ради чего я сейчас приехал во Львов.
— Хочу написать о вашей пограничной жизни новую книгу. Специальный заказ, так сказать, совпал с велением сердца. На этот раз издательство ждет от меня не роман, а документальное повествование. Без всяких домыслов. Факты, только факты. Точные даты. География. Подлинные, по возможности, имена.
— Ну?! — энергично и чуть насмешливо проговорил Смолин свое любимое слово. В его устах, окрашенное той или иной интонацией оно приобретало самое различное содержание: согласие и отрицание, сомнение и утверждение. Сейчас это слово прозвучало примерно так: «И вам до сих пор не надоело возиться со мной?!»
Я засмеялся и сказал:
— Что поделаешь, Саша! Мы с вами на всю жизнь скованы одной цепью. Придется нам тащить свои вериги до конца.
— Ну!
И он тоже засмеялся. Кажется, понравилось ему мое преувеличение.
— С чего же мы начнем книгу о следопыте Смолине? — уже серьезно спрашиваю я.
Он пожимает плечами, молчит. И минуту, и две, и три молчит. Курит, смотрит на улицу, залитую солнцем, запруженную детскими колясками, детьми, нарядными женщинами и мужчинами, и молчит. Собственная жизнь кажется ему такой обыкновенной.
Двадцать лет в газетах, журналах, по радио и телевидению прославляют люди подвиги Смолина, а он все еще смущается. Считает, что не герой, такой же, как все.
Мне, по совести говоря, по душе его чувства.
Нарушает молчание все-таки он. Иронически усмехается и, подтрунивая над собой, говорит:
— С чего, спрашиваете, начинать? А чего долго мудрить? Давайте танцевать от печки. Родился я в России, в 1924 году, 26 февраля, в селе Большое Болдино, где Пушкин нечаянно застрял и хорошо писал. Отец — Николай Иванович, мать — Татьяна Матвеевна. Три младших брата тоже пограничники. Добровольцы. Василий охранял западную границу, Виктор — за Полярным кругом, в пургу по канату в наряд ходил. Иван служил на контрольно-пропускном пункте на западной границе. Отец погиб на Отечественной войне. Его на год раньше меня призвали. А я попал в армию в день своего совершеннолетия. Интересное совпадение, правда?.. Ну, подходит такое начало?
— Ничего. Но может быть и лучшее. Сколько на вашем счету задержанных нарушителей?
— Живых больше сотни. Тех, которых пришлось убить, тоже наберется с сотню.
— Значит, за свою пограничную жизнь вы обезвредили более двухсот шпионов, лазутчиков, диверсантов?
— Ну! — энергично подтвердил Смолин.
— И вы помните своих «крестников»?
— Как же их забудешь? Все достались тяжело.
— Вы можете рассказать, когда, где и как каждого обезвредили?
— Ну!
— О самом первом и самом последнем?
— Ну!
— Отлично! Из этих вот ваших рассказов и будет состоять книга. Итак, первый нарушитель!
На этот раз Смолин не произнес своего любимого, очень выразительного «ну». Улыбался. Думал. Потом сказал:
— Давайте начнем не с нарушителя, а с моего первого пограничного учителя, с моей первой собаки.
— Так еще лучше. Рассказывайте без оглядки на меня — я успею записать. И ничего не упускайте. Ни одного движения, ни одного переживания, ни одного слова. Восстановите в памяти обстановку. Встречи с людьми. Имена товарищей, воевавших рядом. И, самое главное, не забывайте, каким вы были в ту пору, когда впервые надели зеленую фуражку.
— Трудно сейчас, через двадцать пять лет, восстановить, каким я пришел на границу, что и как говорил, о чем думал. Все, что приходилось делать, хорошо помню, а слова и переживания забыл. Не все, конечно. Многое врезалось в память.
— Постарайтесь вспомнить. Это очень важно, уверяю вас. Чувства не выдумаешь. Да и не хочется мне ничего прибавлять от себя. Правда в тысячу раз симпатичнее самого хорошего вымысла. Память — удивительный механизм. Нужно только сосредоточиться, и она выдаст вам столько…
— Н-да, нагрузочка! — усмехнулся Смолин. — Если бы я знал, что мои переживания кому-то понадобятся!.. Попробую. Но предупреждаю: сами на ус наматывайте, что к чему. Сразу поворачивайте мои оглобли, если потащу вас не туда. Останавливайте, если не так буду рассказывать. А там, где не доберу, вы красок добавляйте, оформляйте картину. Подходит вам такой разговор?
— Вполне. Разжигайте костер, Саша, и об остальном не заботьтесь.
Извиняй, брат, за то, что долго не посылал о себе весточки. Не до писем мне было. Перебирался на другую «квартиру». Так что не пиши мне больше туда, где я был. Моя крыша теперь чисто зеленого цвета. Понял! Да, брат, да, попал в пограничники! Мои командиры почему-то решили, что я природный собачник, и сделали ценя вожатым здешнего собачьего народа. Представляешь, какой я вожатый? Хорошо еще, что обученных собак на заставе сейчас нет. Вот здорово оскандалился бы. Сам не знаю, когда и как я ввел в заблуждение фронтовое начальство, а попросту говоря — невольно обманул. Надо было мне твердо и ясно сказать, что не имею никаких талантов на вожатого, инструктора службы собак. Но я почему-то постеснялся говорить. Командиры меня нахваливали, а я молчал и глупо улыбался. Вроде бы соглашался с ними! Ох, эта моя улыбка, будь она неладна! Уже который раз она подводит меня. Не хочу, а улыбаюсь. Каким был маленьким, так и теперь остался. Не избавлюсь, видно, до конца жизни от того, чем наделили меня дорогие родители. Вот такие пироги, дружище. Живу я там же, где и служу. Место моей новой службы называется заставой. Казарма с канцелярией, с кухней и складом, офицерский домик, закуток для старшины, питомник для собак — вот и все наши постройки. А слева и справа от нас, в горы и в долы тянется государственная граница, Представляешь? И мы охраняем ее днем и ночью, в мороз, в пургу, во всякую погоду. Все ребята несут службу уверенно, бодро. Один я чувствую себя здесь как теленок на льду. Но виду, конечно, не подаю. Держу голову как все прочие. Скорее бы прислали обученных собак. Больше писать не о чем. Будь здоров, Привет всем землякам.
— Шестьдесят восемь! — шумно обрадовался он. — На целых пять сантиметров выше нормы.
Все, кажется, ясно, собаку надо брать. Но лейтенант все ходит вокруг, вглядывается и так и сяк и этак, ищет какие-то изъяны. Наконец вздыхает, смотрит на меня и говорит:
— Цены не было бы Джеку, если бы встретил он нас, оскалив пасть. Добряк! Видишь, как хвостом виляет.
Хозяйке стало обидно за Джека.
— Зачем же ему скалиться на вас, товарищ лейтенант? Слава богу, не фашист, а свой человек да еще пограничник! Помнит он свою службу на границе.
— Вы думаете?
— Уверена. Вообще-то он очень злой. Чуткий. Послушный.
— Проверим!.. Сидеть, Джек! — скомандовал Николаев и слегка нажал на круп собаки.
Овчарка неуверенно и не сразу сделала то, что от нее потребовали. Сидела у ноги лейтенанта и облизывалась.
Николаев щелкнул пальцами и подал новую команду.
— Голос! Голос! Голос!
После трехкратного приказания собака залаяла, но не очень энергично и охотно.
— Навыки дрессировки приглушены, — сказал лейтенант. — Ничего, восстановим. Берем, мамаша, на службу вашего Джека. Приходите завтра и получите деньги. Такие собаки дорого стоят.
— Что ты, сынок? Как не стыдно такие слова говорить? Да разве я ради денег сберегала? Так берите.
— Ну что ж, возьмем и так. Очень мы в нем нуждаемся. Большое вам спасибо. Пошли, Джек!
— Постойте, товарищи! Дайте мне попрощаться с ним.
Она нагнулась, поцеловала собаку в черный нос.
— Будь здоров, псина! Служи верой и правдой. Теперь иди!
И он пошел. Чудеса! Других людей, кроме хозяйки, не подпускал к себе, а с лейтенантом пошел сразу, без всякого сопротивления. Резво бежал рядом, у левой ноги, и не оглянулся на дом, где прожил три года.
Может быть, и в самом деле он все еще помнит запах границы, пограничников? Может быть, оттого и ласков с лейтенантом? Но если так, почему же он равнодушен ко мне? Я тоже в зеленой фуражке. Не вызвал симпатии?
Знаю, не в ладу с наукой мои слова. И все-таки я от них не отказываюсь. Более четверти века дружу с собачьим народом. Прошла через мои руки не одна дюжина розыскных овчарок. Прочитал все, что написали о собаках знаменитые русские ученые: Иностранцев, Анучин, Богданов, Браунер, Боголюбский, Смирнов. Ценю их работы, учился по ним и теперь учусь. Но в то же время в характере собак, в их поведении я подмечал и кое-что такое, о чем не говорится в учебниках и что нельзя объяснить только условным и безусловным рефлексом и физиологией. Я, кажется, опять немного отвлекся.
Он тихо смеется.
— И еще не раз буду отвлекаться. Жизнь границы и моя жизнь — это не только нарушители, погоня за ними. Ну ладно, не будем спорить. Короче говоря, я основательно опираюсь на ученых, надеюсь на них, но краем глаза продолжаю смотреть на собаку обыкновенно, то есть как смотрит на них большинство людей, не читающих специальных книжек и не боящихся приписывать своим четвероногим друзьям некоторые человеческие качества.
Ну. Идем мы по безлюдным улицам Рава-Русской. Крайний слева — Джек. Рядом, в центре, лейтенант, а я справа. День. Сияет солнце. Небо чистое. Сколько дней прошло, пролетело, а я до сих пор почему-то помню, хотя ничего особенного не случилось, как мы шли. Гулко стучат по булыжнику наши солдатские кирзовые. Собачьих шагов не слышно. Джек идет мягко, пружинисто, с низко опущенной головой.
Шли, шли и вдруг остановились. Николаев погладил собаку, заглянул ей в глаза.
— Откуда ты, Джек? Какая у тебя родословная? Кто обучил тебя пограничному уму-разуму? На какой заставе служил? Что хорошего успел сделать в своей жизни? Какой добрый след оставил на границе? Как звали твоего дружка-инструктора? Где он теперь? Жив? Убит? Пропал без вести? Дошел до Берлина? Вернулся домой без руки или ноги?
Собака смотрела на Николаева своими большими умными глазами и, казалось, все понимала.
Я засмеялся.
— Много сразу вопросов задаете, товарищ лейтенант.
Николаев не отозвался на мою улыбку, хотя обычно беспрестанно, как и я, расплывался в улыбке. Сейчас лицо его было задумчивым, печальным.
— Трагическая история у Джека. Многое он мог бы рассказать… Саша, ты должен его полюбить. И тогда, только тогда заглянешь в его собачью душу.
— А разве?..
— Есть, Сашок, и у собак душа! — он взглянул на меня лукаво и засмеялся.
— А как же наука?
— Верь науке, все там правильно. Но и себе, своему чутью доверяй. Без этого никогда не станешь хорошим следопытом…
Вот как говорил начальник службы собак, ученый человек Николаев. Теперь вы поняли, откуда мое отношение к собакам? Да, мы с товарищем Николаевым оказались единомышленниками в этом вопросе. С наукой не ссорились, но и собственным опытом не пренебрегали. Плохой тот инструктор и следопыт, который чувствует себя только дрессировщиком. Человека в себе не надо глушить даже в отношениях с собачьим народом. Ну!..
Хорошо бы вам, прежде чем начнете писать книгу, повидаться с товарищем Николаевым, поговорить с ним. Живет он недалеко от Москвы, можно сказать, по соседству с вами, на окраине города Подольска, в бывшей деревне Сырово. Поедем, а? Вот обрадуется мой тезка! Его тоже зовут Александром. Александр Михайлович Николаев.
Николаев все пять километров бежал вместе со мной, чуть сзади, контролировал нас с Джеком и ни одним словом не подбадривал, хотя мы работали на совесть. Не очень похвалил нас и на финише. Раньше, до школы он был добрее.
— Ничего пока работает собачка. Весело. Посмотрим, как она в настоящих условиях во время боевой тревоги на границе поведет себя. Это и к вам, Смолин, относится. Так что настоящее испытание впереди. На границе.
Вот и дождались мы, брат, с тобой долгожданной победы. Дожили! Дошли! Долетели! Оглянись назад, где мы были. На ледяных перевалах Главного Кавказе кого хребта. В калмыцких степях. На Тереке. На Волге. Под Москвой. Под Ленинградом. Под Мурманском. И куда попали сегодня, в День Победы! В Берлин! В Будапешт. В Белград. В Бухарест. В Вену. В Прагу. В Варшаву. На берега Одера, Дуная, Влтавы. К теплому, Адриатическому морю пробились. Стихами, брат, надо было бы писать это письмо, а не обыкновенными словами. Поздравляю тебя, Витя, с великим днем. Представляю, как ликуешь сегодня ты и весь твой завод, снабжавший фронт своими машинами. Празднуем и мы, пограничники. Но на свой лад, конечно. Я, например, всю ночь с 8 до 9 провел на границе. Дождь и ветер исхлестали до костей. Еще и теперь, хотя на заставе тепло, дрожу, как цуцик. Надо было бы поспать после тяжелого наряда, полагается, но сна нет ни в одном глазу. Как можно дрыхнуть в такой день?! Слушаю радио. Болтаю с хлопцами. Вспоминаю войну: где был, что делал, как громил фрицев и как они меня били. Да, всякое бывало. Не думал я, брат, и не гадал, что в последний день войны окажусь не там, где все фронтовики, — в логове фашизма. Мечтал, надеялся, был уверен, что вместе со всеми товарищами буду штурмовать Берлин, ставить на колени треклятую фашистскую столицу. Без меня водрузили наше знамя над рейхстагом. Без меня разгромили гитлеровские полчища. Обидно все-таки. Жалко. Не успел как следует насладиться наступлением, не отвел душу. Ты не воевал, Витя, ты не поймешь меня. Отступающий солдат — это еще не солдат. Наступающий солдат — это половина солдата. Полным солдатом становится тот, кто сумел отделаться легкими ранами в отступлении и умудрился уцелеть в наступлении. Так говорил мой первый фронтовой командир. Теперь понял? Вот такие, Витя, пироги.
Васена, наверное, из деревни Житницы. Или Лизавета.
— Кто такая? Откуда? Что здесь делаете?
— На какой вопрос раньше отвечать? — улыбается молодуха.
Говорит она по-украински, но с сильным польским акцентом. Но это еще ничего не значит. Многие местные жители так разговаривают. Среди них немало поляков.
— Документы есть?
— Какие у меня документы, пан пограничник? Я здешняя, из деревни Буска. Иду к маме в Кухарское лесничество.
— В Кухарское? А сюда вы как попали?
— Ногами, пан пограничник. Шла, шла и попала.
— А вы знаете, где находитесь?
— Нет, пан пограничник, не знаю.
— В двадцати километрах от Кухарского лесничества. На запад.
— Вон куда меня, бедолагу, занесло. Я так и думала, шо заблудилась. Гроза виновата. Я ще вчера вечером вышла из хаты. Дытыну положила в колыску, убаюкала, сказала свекру, щоб приглядывал — и помчалась. Думала, за ночь туда-сюда обернусь. Но по дороге попала под грозу. Ну и напугалась же. И намокла, як курица. Ой, пан солдат, не приближайтесь! — закричала женщина. Но сейчас же засмеялась и добавила: — Не вас я боюсь, а собаки. Солдаты не кусаются.
И умолкла. Смотрит на меня больше чем приветливо и ждет, что я скажу, что сделаю.
А я молчал и улыбался по привычке. Женщина приняла мою улыбку на свой счет, как ответ на ее зазывной смех и шутку. Ничего, пусть себе заблуждается.
— Пан, будь ласка, укажите дорогу в лесничество. Может, и вам туда надо, а? Вдвоем веселее будет шагать.
— Как тебя зовут, красавица? — спросил я. — Не Марыся случаем?
— Правильно, Марыся, — обрадовалась женщина. — Вот это да, вот это диво! А как же ты узнал, солдатик?
— Очень просто. На твоем лице вот этакими литерами написано, что ты Марыся.
— Нет, правда, скажи — как узнал?
— Твои земляки сообщили.
— Какие?
— Те самые… Твоя мать в Кухарском лесничестве живет?
— В Кухарском.
— А соседи у тебя Галя Гарусная и Таня Вербная?
— Верно, они самые.
— Вот от них я и узнал. Значит, Марыся?
— Угу. А тебя, пан солдат, как звать? Иван, наверное? Все вы, русские, Иваны.
Я немного помолчал и, оглянув женщину от босых ног до бровей, строго сказал:
— Ну, вот что, Марыся, или как там тебя. Хватит сказки рассказывать. Пошли на заставу.
— Пан солдат, не пойду я на заставу. Я домой пойду. В лесничество.
— Я вас задерживаю, гражданка. Временно. До выяснения личности.
Красивое, измученное бессонной ночью лицо женщины исказилось страданием. Темные большие глаза наполнились слезами.
— Отпусти ты меня, Иван, ради христа.
— Повторяю: задерживаю до выяснения личности.
— А чего тут выяснять? Вся я тут. Смотрите, пан пограничник, выясняйте.
— Что у вас на спине? Покажите!
Она сейчас же сбросила небольшой плоский узел на землю, развернула. Показала грязные туфли, праздничное платье, платок, краюху хлеба домашней выпечки, кусок сала.
Посмотрел я бидон. Он был полон кислого молока.
— У мамы нету коровы, — пояснила молодуха. — Я каждый раз, когда иду к ней в гости, ряженки прихватываю.
Я оставил Джека охранять женщину, а сам пошел в кусты терновника, чтобы посмотреть, не спрятано ли там что-нибудь. Ничего не нашел. Вернулся. Женщина смотрела на меня умоляющими глазами.
— Дорогой пан пограничник, не задерживайте! — она прикоснулась к своей пышной груди. — Я должна дытыну годувать, молоко перегорит. Отпустите, будь ласка.
— Я вам уже сказал: мы должны выяснить вашу личность.
— Чего ж тут выяснять? Я Марыся Вронская. Живу в Буске, вторая хата от речки. Синие ставни. Муж работает на станции. Свекор — дома, по хозяйству. А родом я с Кухорского лесничества. Каждая собака меня знает. Отпусти, не бери на свою чистую душу тяжкий грех.
Очень убедительно говорила Марыся или как ее там звали. Если бы я был первый день на границе, я, может, и поверил ей. Мы, пограничники, народ недоверчивый, вот в таких случаях, когда обнаружили на КСП следы.
— Ничего, Марыся, моя душа стерпит.
— Я пожалуюсь твоему начальнику.
— Правильно сделаешь. Где ты была, Марыся, два часа тому назад? Отвечай!
— Где?.. — она оглянулась в ту сторону, откуда мы с Джеком прибежали. — Вроде бы там. А может быть, и не там. Голова у меня кругом пошла.
— А почему ты спряталась в кусты при моем приближении?
— Волка твоего испугалась.
— Ну! А почему ты границу переходила задом наперед?
— Какую границу? Что ты, солдат! За кого ты меня принимаешь?
— Ну! Собирай вещи, пошли на заставу. Там все выясним и довезем до лесничества.
— Ну, если так, я согласна. Пойду. Можно мне надеть чулки и обуться?
Я кивнул. Марыся села на землю, оголила мокрые ноги выше колен, вытерла их головным платком. Ничуть не стесняется. Я не хотел смотреть на то, что она делает, но не мог не смотреть, Ноги у нее белые, тугие, с круглыми розовыми коленями. Натягивает чулки, застегивает резинки, а сама смотрит на меня, улыбается.
— Сколько тебе лет, Ваня? Двадцать исполнилось?
Молчу.
— Ты еще не женат, Ваня? А дивчина у тебя есть? Давно дома не был?
Тихонько смеется, словно на свидание ко мне пришла, и ласково допрашивает:
— Ты еще не целованный, Ваня?
Одета она во все деревенское. На шее дешевые бусы, медный крестик на груди. Но дух от нее какой-то сдобный, одеколонный, табачный. Не деревенская девка. Не проветрилась и в лесу. Дух города остался.
Дело прошлое, чего греха таить: засмотрелся я на красавицу Марысю. Было такое дело, было. Не забывайте, что и мне тогда всего-навсего двадцать один стукнул. И я ни разу в своей жизни не свиданничал с дивчиной. Никто еще не говорил мне ласковых слов. И не смотрел никто так, как эта Марыся.
Ну! Засмотрелся, но не обалдел. Не забыл, кто я и что мне надо делать. И в мыслях ничего плохого не промелькнуло. Усадил я Джека в сторонке, переложил пистолет из руки в руку и сказал:
— Гражданка, я должен вас обыскать.
Она смотрит на меня веселыми ясными очами, белые зубы блестят в алой щелочке губ. Смеется.
— Будь ласка, обыскивай. Только не щекочи. Я боюсь щекотки.
Ну и баба! Попалась с поличным, капкан за ней захлопнулся, а она не теряется. Знали бандеровцы, кого посылали через границу.
Я осматриваю карманы ее юбки и жакета, а она мурлычет сквозь смех:
— Ой, солдатик, какие же у тебя руки холодные! И дрожат. Ты курей воровал, да?
— Не шевелитесь, гражданка! Стойте смирно.
— Да как можно быть смирной, когда ты…
— Без глупостей, гражданка… Помолчите.
— Вот так вояка! Бабьих слов опасается.
— Знаю я, куда ваши слова направлены.
Я сделал быстрый, самый поверхностный обыск и отстранился. Ничего не обнаружил. Если бы нарушитель был мужчиной, я бы не церемонился. Перетряхнул бы всю его одежду и всего основательно исследовал.
— И все?! — усмехнулась Марыся. — Плохо обыскиваешь, Иван. Не заглянул туда, где бабы прячут главные секреты.
Она выпятила грудь, развернула плечи, закинула за спину руки, что-то там быстро и ловко сделала и выдернула из-под кофточки белый, теплый даже на вид лифчик.
— Смотри! Ищи!
— Гражданка, и этот номер вам не пройдет. Видали мы и не такое.
Неправда. Ничего подобного мне еще не приходилось видеть.
Но она не угомонилась.
— Боишься? Меня? Такой хорошей?!
— Одевайся, гражданка! Спрячь свои приманки. Побереги для какого-нибудь зверя.
— Дурак ты, Иван. Большой дурак. Такая удача тебе привалила, а ты…
И повернулась ко мне спиной.
— Застегни, а то у меня руки короткие.
Я оттолкнул ее так, что она чуть носом не запахала. Лифчик лежит в одном месте, а она в другом.
До сих пор не могу простить себе этой грубости. Сорвался. Ослабел. Что вы сказали? Самооборона? От кого обороняться? От чего? Таких жалеть надо, а не бить. Не сама она такую жизнь выбрала. Кто-то заставил ее.
Ну. Лежит она, снизу вверх смотрит на меня. Нет уже во взгляде ни ласки, ни приветливости. Поскучнело лицо.
Я подцепил автоматом лифчик, перебросил к задержанной и в третий раз сказал:
— Оденьтесь, гражданка!
— Зря ты боишься, солдат. Не стану я жаловаться твоему начальству, И наговаривать на тебя не буду. Неплохой ты хлопец. Кричишь, строжишься, а глаза у тебя добрые-предобрые. И сердце, видно, доброе.
— Моя доброта не для вас, гражданка. Для таких, как ты, я автомат имею.
— Постой, солдат, не кляни! Ты ж ничего не знаешь, кто я и что. И не следователь ты, не прокурор, не судья. Всего-навсего пограничник. Твое дело поймать нарушителя и сдать начальству.
— Ошибаетесь, гражданка. Когда я несу службу на границе, я выполняю обязанности высшего представителя власти и закона. Одевайтесь!
Я ей одно говорю, а она мне другое.
— Спасибо тебе, представитель, что не воспользовался. Всю жизнь буду помнить.
— Хватит вам, гражданка. Поднимайтесь!
— Не верю. Все равно не верю. И ты будешь помнить меня, солдат. А, может быть, мы еще где-нибудь встретимся, а?
Я гаркнул на нее так, что Джек залаял и бросился на Марысю. Я с трудом удержал его.
Марыся поднялась и, сидя на земле, тяжело вздыхая, натянула шерстяные чулки, обулась. Я снял с нее туфлю, приложил к своей мерке, сделанной на границе. Совпадает. Точно. И в длину и в ширину. Марыся смотрела, смотрела на мою работу и вдруг заплакала в голос.
— Да, солдат, я перешла границу. Оттуда я, с той стороны. Полька. Мать, отца и всех братьев убили бандеровцы. Одна я осталась. Чудом уцелела. Убьют и меня, если поймают.
Плакала искренне, в три ручья слезами заливалась и рассказывала, какие зверства творят на той стороне националисты с трезубцами.
— На твоей земле я решила искать спасения, а ты… Разве так советские люди делают?
— Чего ж ты ночью, да еще в грозу, в проливной дождь бросилась на границу? Почему для такого дела день не выбрала?
— Какой там выбор, когда за тобой по пятам убийцы гонятся?
— А почему ты большой дорогой не пошла? Почему глухомань выбрала?
— Заблудилась, Поверь, солдат. Где петухи запоют, туда я и иду. Клянусь маткой бозкой, я говорю тебе чистую правду. — Она приложила руку ко лбу, плечу и груди.
Я не верил ни одному ее слову, но слушал с интересом. И сам не молчал. Вреда от нашего разговора ни границе, ни Смолину не предвидится. Почему же не поговорить?
Ну! Сидим мы с ней на земле, чуть поодаль друг от друга, и вроде мирно беседуем. Я, по совести сказать, не торопил ее. Ни к чему. Я был уверен, что старший лейтенант Постный уже принял меры и выслал нам навстречу людей.
— Марыся, ты грамотная?
— Гимназию окончила.
— Кто твои родители?
— Отец лесником был в Люблянском воеводстве.
— Ну, а ты сама работала?
— Еще как! С малых лет отцу и матери помогала.
— Трудовая, значит, барышня. И образованная. Ну! Если все так, как ты говоришь, почему же ты против трудового советского народа воюешь? Почему нашим врагам помогаешь?
— Пан пограничник, вы ошибаетесь. Я… я никому не помогала. К сожалению. Даже себе самой.
— Ладно, хватит трепаться, пани Марыся. Вставай. Шагом марш. Руки назад. И без глупостей. Если попытаешься бежать — застрелю. Все, Пошли.
И мы пошли. Она впереди, а я с Джеком чуть позади, Идем и молчим.
Вышли на тыловую дорогу, километрах в пятнадцати от заставы. Тут я и столкнулся с нашими. Они перехватывали возможные пути отхода нарушителя границы. Все. Задача выполнена. Идем домой вместе. Солдаты смотрят на Марысю по все глаза. Всяких успели повидать нарушителей, но такого… Вопросы ей задают. Но теперь она отмалчивается. Потеряла охоту разговаривать. Ни на кого глаз не поднимает. Злая как ведьма. А когда один из особенно любопытных тронул ее за плечо, она шуганула его отборной руганью.
Окончательно все прояснилось.
На безлюдной пыльной дороге показалась наша парная бричка. На передке, с вожжами и кнутом в руках, сидел Хафизов. Около нас он осадил разгоряченных лошадей.
— Товарищ старшина, разрешите доложить… Начальник заставы приказал срочно доставить задержанного…
Энергично, четко, по-уставному выговаривал слова, но при этом ошалело смотрел на «задержанного». Наверное, и у меня был вот такой же дурацкий вид, когда я увидел босоногую пани.
— Это… Это и есть нарушитель? — совершенно растерявшись, пробормотал Хафизов.
— Ну! — сердито отозвался я. — А ты думал, нарушители бывают только в штанах. Поворачивай оглобли!.. Садитесь, пани Марыся!
— Ничего, я пешком.
— Приказываю сесть. Ну!
Не спеша, важно озираясь, поставила ногу на ступицу колеса, вскочила на бричку, расселась на соломе, как барыня. Спина ее почти касалась гимнастерки кучера. Хафизов, с красным, напряженным лицом, испуганно оглянулся через плечо на пани Марысю и резко отодвинулся.
А мы с Джеком расположились рядом с ней. Ничего с нами не случится. Все перетерпим.
— Поехали!
Рядом, да не вместе. Одногодки, ровесники, но чужие друг другу, как лед и огонь, лебедь и жаба. Едем. Молчим. Курим, Думаем свои думы.
Красивая она, конечно, ничего не скажешь. Чистая снаружи. Белотелая. Молодая. Здоровая. Сильная Ей бы сейчас в самый раз работать, свой дом и колхозное хозяйство тащить на себе, горы сворачивать, мужа любить, детей рожать и радоваться, на них глядя, а она… Придется отбывать наказание. И красота, и молодость, и материнство зачахнут, увянут, наверное, в местах заключения. Такую жизнь, такую жизнь, дуреха, своими руками загубила. И так мне жаль стало эту Марысю. По правде сказать, я обрадовался, когда мы доехали и я сдал задержанную офицерам из комендатуры. Увезли ее. Что дальше было — не знаю.
Долго помнили на заставе эту нехлопотную операцию. Солдаты назвали ее «Красавица». Зубоскалили. На все лады подсмеивались надо мной. Я не обижался. Отмалчивался.
Рассказчик поднял на меня невеселые глаза и улыбнулся какой-то неизвестной мне до сих пэр улыбкой чуть-чуть растерянно, беспомощно, несколько виновато и насмешливо-вопрошающе:
— Все записали?
— Все. До последнего слова.
— И зря. Конец не надо было записывать.
— Почему?
— Все равно потом вычеркните.
— Почему я его вычеркну, Саша?
— Про такое обычно не пишут в книгах, статьях, рассказах.
— А мы вот напишем. И будем отстаивать правду. Правду характера Смолина. Мне, если хотите знать, больше всего понравилась именно концовка вашего рассказа. Это очень хорошо, что вы не стыдитесь своей жалости. Сочувствие к павшим, заблудившимся, споткнувшимся, ошибающимся, соблазненным — признак нравственного здоровья человека. Классовая ненависть к врагу не исключает в человеке человечности. Наоборот. Пролетарское сознание как раз и делает человека человеком. Я очень рад, Саша, что вы и в свои двадцать уже понимали, что люди и с ружьями, поставленные в сложные обстоятельства, должны оставаться людьми.
Ну, Витька, держись! Сегодня я тебе, женоненавистнику, такое напишу!.. Раз ты хочешь знать, как я живу после службы — давай читай. Смотри, ничего не пропускай. Сегодня, в воскресенье, в мой выходной день познакомился я с одной дивчиной. Иду я по длинной-длинной улице села Потыличи. В парадном обмундировании. В начищенных сапогах. Бритый. Наодеколоненный. С белым подворотничком. С папиросами и деньгами на мелкие расходы в кармане. Все честь по чести. Спешить не спешу, но и не прохлаждаюсь. Взял курс в штаб отряда. Дело там было у меня по комсомольской линии. Ну, иду, по сторонам оглядываюсь, поклоны сельским жителям отдаю. Дошел до угла, поравнялся с хатой, крытой соломой, с расписными ставнями. Смотрю, около хаты в огороде старенькая женщина в черной плахте и белой рубашке землю навозными вилами скребет. Глянул я на нее и обомлел. Показалось мне, что она как две капли воды похожа на Татьяну Матвеевну, на мою маму. Остановился. Курю. Смотрю, как неумело, через силу ковыряется в земле, а у самого сердце готово выпрыгнуть из груди. Так мне стало жаль старенькую, что хоть плачь. Мужа, видно, на этой войне потеряла. Может, еще и сыновей в придачу. Она заметила солдата, торчавшего около плетня. Разогнулась, из-под руки вглядывалась в меня с опаской. Молчала, молчала, а потом спросила: — Ты кого шукаешь, пограничник? — Так, бабуся, никого. Гуляю. Работы ищу. У вас не найдется? — Работы у нас хоть отбавляй. Да не твоя она. Мужицкая. — А разве я не мужик, бабуся? До призыва в армии землю пахал, волам хвосты крутил и все такое прочее. С этими словами я вошел во двор, взял у бабуси вилы, поплевал в ладони и, не снимая парадного обмундирования, вскопал всю грядку. Земля еще была тяжелая, сырая, не прогретая. Потом прошибло меня порядочно. Но ничего, вида не подаю, что притомился. Снял китель и к новой работе рвусь. Говорю: — Ну, бабуся, что вам еще сделать? — Дрова колоть умеешь? — А как же. В лесном краю родился и вырос. Давайте топор. Наколол дровишек. Сложил о дну поленницу. Накрыл ее ржавым листом железа. И за другую принялся. Вошел, брат, в охоту. Понравилось делать домашнюю работу. Про все свои комсомольские дела забыл. Колю себе дрова и колю. Незаметно три с лишним часа пролетело. Глянул на часы — и ахнул. Опоздал в отряд. Ну что ж, завтра поеду. Бабуся от меня не отходит ни на шаг. Ахает и охает. Благодарит. Спрашивает, как меня зовут. Рассказывает, на каком фронте и когда погиб ее муж. Предлагает выпить молочка, поесть пасхи, сдобного кулича и крашеных яичек. Ну. Переколол я все дрова и говорю: Ну, а теперь можно и молочка выпить. — Пойдем, Сашко, сыночек, в хату, пойдем. Вошел. Две просторные комнаты. Стены беленые. На столе огромный кулич, обложенный крашеными яйцами. На окнах белые занавески. На подоконниках цветы. На полу — домотканые дорожки. Зеркало в рамке вышитых рушников. Кровати застланы кружевными покрывалами. Горы подушек. — Бабуся, почему у вас три кровати? — А нас трое. — Кто и кто? — Я и две моих доньки. Одна малолетка, а другой уже двадцать исполнилось. Вот они, посмотри! Снимает со стены фотографию, протягивает мне. Смотрю без всякого интереса, так, из вежливости. Младшая дочка еще худенькая и большеглазая, с косичками. А старшая — высокая, полная, гладко причесанная, лицо строгое, красивое. Спрашиваю: — Ну и как же их зовут? — Юся и Галина. — Юся? Что за имя? Польское? — Юзефа. Юлия. Нет, мы не поляки. Так уж назвали, В наших краях у многих украинцев польские имена. Ешь, Сашко, пирожки, пей молоко! Горилки у нас не водится, извиняй. Некому пить. Если еще раз заглянешь в нашу хату, так припасем. — Может, и загляну, бабуся. Вы очень похожи на мою маму. Она тоже одна живет: отец погиб на войне, а четыре сына — солдаты. Спасибо за угощение. Поднялся я, вышел из-за пасхального стола, надел фуражку, обнял бабусю и пошел к двери. Тут, на пороге, и столкнулся с Юсей. Стоим, смотрим друг на друга и молчим. Она в точности такая же, как на фотографии, только на плечи была накинута радужная шаль. Мы смутились, шагу сделать не можем ни вперед, ни назад, а бабусе весело. Смотрит на нас и смеется. — Ну, чего же вы перелякались? — Она подошла, взяла меня за руку, — Это Сашко Смолин. Пограничник. Известный следопыт. — Она взяла руку дочери. — А это моя старшая донька Юся. Юзефа. Ну, а что дальше было? Все. Больше ничего не было. Верь не верь, а так оно и есть. Сам знаешь, не из робкого я десятка, а тут почему-то оробел, застыдился, онемел, оглупел. Слова не мог выдавить из себя. Представляешь? Буркнул я что-то себе под нос и, не глядя на Юзефу, вышел из хаты. Уже через десять шагов называл себя последним дураком, разносил на все корки, но вернуться все-таки не посмел. Пошел на заставу и, поверишь, с досады лег спать и проспал до вечера. Целых три дня я ее не видел. Некогда было: на границе пропадал. На четвертый не выдержал и пошел, по длинной-длинной улице села Потыличи. Перед белой хатой с соломенной крышей и расписными ставнями остановился, открыл плетневую калитку. Не прогнали. Вот такие, брат Витя, пироги.
Как ты думаешь, Витя, можно полюбить плохого человека? Я, брат, по правде говоря, больше самому себе задаю этот вопрос, чем тебе. Твоя точка зрения насчет любви давно известна. Ты не только плохую, но и хорошую дивчину не хочешь и не можешь любить. Сухарь ты, Витя. Непромокаемый. Железный. Не надо было бы посвящать тебя в такие мягкие дела, но что делать. Привык я, дурак, не скрывать от тебя ничего, чем живу, о чем думаю. Можешь смеяться надо мной, но я все равно выскажусь и по этому щекотливому вопросу. Надо высказаться, навести в душе порядок. Ну, так вот. Можно ли полюбить плохого человека? Оказывается, можно. Бывает. Я знаю один такой случай. Знаком я с влюбленным. Парень как парень. Не дурак. Грамотный. Толковый во всех отношениях. А она… она, его жена, оказалась политически чуждым элементом. Представляешь? Стерва разыгрывала из себя хорошую. И не один день. Несколько месяцев. И он ничего не видел, не чувствовал, не угадывал. Этого, брат, я никак не могу понять. Любовь, настоящая любовь, по-моему, глазаста как стереотруба — есть у нас, пограничников, такой прибор. У любви, по-моему, чутье и нюх как у самой лучшей розыскной собаки. Настоящую любовь нельзя обмануть. Она все понимает, чувствует, разгадывает. Я вот, например, не мог бы полюбить девушку с кривой душой. Неправдивую, бессовестную, злую, ленивую. Как бы она ни притворялась, как бы ни старалась быть ласковой и все такое, я бы все равно раскусил ее. Честное слово, я не хвастаюсь. В любом человеке вижу самое малое притворство. Поверишь, даже по взгляду понимаю, кто чего стоит. Не знаю, откуда это у меня. Наверное, от родителей. Да еще от моей следопытской работы. И по этой же причине я не побоюсь влюбиться и в местную дивчину. Если влюблюсь, значит, она девушка достойная, моего корня и покроя. Вот такие пироги, Витя. Ты, конечно, спросишь, почему это я вдруг разговорился на такую тему. Все сейчас же объясню. Помнишь, я писал тебе о Юзефе? Встречаемся мы с ней часто. А это кое-кому не нравится из наших товарищей. Ворчат, Предупреждают. Боятся, что Смолин не с той дивчиной, с какой надо, время проводит. Представляешь? Вот, брат, в какой переплет я попал. Трудно мне вот этак же просто, откровенно, как тебе, объяснить им, что зря они боятся. За некоторых других они правильно беспокоятся, а за меня — зря. Не могу ошибиться в таком деле. Не должен. Душа минера у меня. Не знаю, брат, как им растолковать, что я сам себя всю жизнь оберегаю от всех напастей. Вот и все на сегодня, Витя. В другой раз напишу кое-что о Юзефе и себе. После того, как окончательно прояснится наш с нею горизонт.
Смолин сбросил с себя полушубок, стащил валенки, стряхнул портянки и в одной гимнастерке, босиком преодолел каменную ограду и, проваливаясь в снегу выше колен, помчался за Косматым, Тот был уже невдалеке от черной кромки леса. Бежать ему было куда труднее, чем Смолину. Не догадался он вовремя облегчить себя, а теперь поздно. Пограничник наступает ему на пятки. Он уже слышит тяжкое загнанное дыхание, животный хрип.
Смолин подпустил Косматого к лесной опушке. Залег, дал две коротенькие очереди, и все было кончено…
Сегодня, брат, я пообщался с делом рук твоих и через него с тобой. И спешу написать тебе об этом. Комендатура получила новенький «газик». Первый в наших краях. Самого последнего выпуска. Дюжины две солдат облепили его со всех сторон. Рассматривали. Изучали. Сравнивали с довоенными машинами. Хвалили новинку. Представляешь? Был и я среди любопытных. Потрогал руль, заглянул в мотор, постучал кулаком по скатам. Не автолюбитель я, как ты знаешь, но все-таки раскумекал, какой добрый подарок твой завод преподнес стране. Хорошую машиночку сделали вы, черти полосатые. Молодцы! И ты, конечно, вложил в нее свой труд. Горжусь и завидую. Ходил я вокруг твоего «газика» и о тебе думал. Однолетки мы с тобой, дружим с малых лет. Когда-то собирались всю жизнь топать по одной дорожке. Не вышло. Я попал в действующую армию, ты — в трудовую. Я стал пограничником, ты — фрезеровщиком. Но не ты и не я не жалеем, что так получилось. Тебе хорошо живется, и мне неплохо. Все вроде бы устроилось добре. Не собираюсь я менять свою профессию. Видно, на роду мне написано быть следопытом. Так почему же сейчас, глядя на твою машину, я позавидовал? И тебе, Витя, я позавидовал, и твоему рабочему месту. Ты, Витя, производишь своими руками самые нужные вещи. Для людей. Ездят они на замечательных машинах, сделанных твоими руками, и добрым словом вспоминают тебя и таких, как ты. Все, что ты делаешь, можно увидеть простым глазом, пощупать. А я солдат. Работаю, конечно, не меньше твоего, с пользой, конечно. Но все-таки не оставляю позади себя вспаханной земли или горы угля, пшеничного поля или слитка стали, сукна или кирпича, молока или вина. Ты меня понимаешь? Да, брат, да!.. В душе я закоренелый труженик: пахарь, токарь, кузнец. Оттого вот и тебе позавидовал. И не только тебе. Прочитаю в газете о подвиге шахтеров — и туда, в Донбасс меня потянет. Услышу, как в Магнитке вкалывают — хочу быть там. Увижу новый шагающий экскаватор Уралмаша — жалею, что не придется на нем работать. Вот какие пироги.
Если бы ты видел, брат, куда меня занесла моя охотничья доля! Безлюдные горы в самом глухом углу Карпат. Леса, заваленные валежником, Громаднейшие буки. Хмурые, обросшие седым мохом ели. Старые, медвежьи берлоги. Кабаньи тропы. Грибы, которых некому рвать. Метровый слой лиственного перегноя. Трава по пояс. Незамутненные родники. Обвалившиеся окопы. Догнивающие бревенчатые укрепления, взорванные бетонные доты. В одном из них мы, охотники, нашли себе пристанище. Разожгли костер. Варим кулеш с кабанятиной. Творим грибную жареху. Согреваемся чаркой и вспоминаем все свои удачные и неудачные выстрелы и с гордостью поглядываем на кабанью тушу, лежащую поодаль от костра. Представляешь? Вот жизнь! Сам себе, брат, завидую. Люблю охотиться. Двое или трое суток подряд, без сна и еды, могу бродить по горам и долам, болотам и чащобам. В нашем доме в охотничий сезон никогда не переводится дичь: утки, гуси, зайцы, дикие козы. А в такое время, осенью — и мясо диких кабанов. Приедешь к Новому году, так я тебя копченой грудинкой угощу. Могу и целый окорок выложить на стол. Вот какой я удачливый охотник! Знаю, ты качаешь головой и усмехаешься: не в охотнике, мол, дело. Правильно, угадал! Места у нас особенные, не всякому доступные, богатые всякой дичью и зверьем. Было б только ружье и уменье стрелять. Ну, ладно, бросаю свою неразборчивую писанину. Кулеш поспел — пахнет так, что голова кружится. Плащ-палатка раскинута, и на нее выложены ложки, вилки, ножи, хлеб, огурцы, цыбуля. Начинаете я пир. Понюхай эту мою цыдульку — она вся пропиталась дремучим лесом, медвежьей берлогой, дымом охотничьего костра. Завидуй, брат!
У меня, брат, большущая новость. Надумал жениться. Нет, нет, передумывать не буду. Женюсь бесповоротно. Попался! Подцепила меня местная дивчина с чудным, ненашенским, не болдинским именем. Юзефа. Она же и Юлия. Моложе меня на целых пять лет. Бедовая. Первая, самая первая здешняя комсомолка. И не рядовая, а волевой секретарь. Представляешь, как она будет мною командовать и руководить? Ничего, стерплю. Я люблю умных, справедливых и волевых командиров. А наружность у нее тоже подходящая. Белолицая она. Сероглазая. Русоволосая. Ходить не умеет. С утра начинает бегать. И никуда не опаздывает. Все свои дела за день успевает переделывать, ни единого не оставляет назавтра. Объясняемся мы с ней на разных языках. Я ей говорю «люблю», а она «кохаю». И, знаешь, все нам ясно. А дальше, думаю, и вовсе без всяких слов будем понимать друг друга. Жить нам на заставе сейчас негде. Все давным-давно занято. Юлия тянет меня к себе, в свою хату, к матери. Не хочется покидать заставу, но все равно придется перебираться из казармы на семейную квартиру. Чудно! Сашка Смолин — семейный человек. Никак это не укладывается в моей голове. Двадцать восемь лет был холостяком и вдруг — женатый! Сплю на пуховой перине. Укрываюсь одеялом с кружевными оборками. Каждое утро ем горячие пышки с медом и попиваю свежее молочко. Представляешь? Пропадет худенький, быстроногий, легкий как ветер следопыт Сашка. Появится на заставе толстый, тяжелый, налитый семейным счастьем, с отдышкой старшина-сверхсрочник. И скоро, через год или два спишут его с границы за моральную и физическую отсталость. Вот, брат, какие пироги. Не женись, дружище, пока ты еще молод. Надевай хомут, когда тебе стукнет лес сорок с гаком. С последним холостяцким приветом А. Смолин.
Смолин остался с парашютистом один на один. Лицом к лицу. Какое-то мгновение, десятую долю секунды, может быть и того меньше, они неподвижно стояли друг против друга. Оба были на исходе сил, тяжело дышали. Оба бесстрашные, яростно ненавидящие, готовые умереть, но не сдаться.
В это мгновение Смолин успел увидеть противника с ног до головы и почувствовать в нем своего возможного убийцу.
Рослый, поджарый, с железными мускулами, лет тридцати. Крупная, лобастая, как у быка, голова. Брови черные, сросшиеся на переносице, а под ними — глубокие, налитые кровью глаза. На поясе граната. Пустой патронный ранец. Пистолетная кобура. Заплечная сумка.
— Ну, вот и все, отвоевался, — сказал Смолин. — Благодари бога, что уцелел. Руки вверх!
Он знал, что эти слова лишние. Произнес их для очистки совести.
Быстро, молча, не сводя с пограничника злобных глаз, парашютист взмахнул автоматом. Целил прикладом в голову. Промахнулся и подставил себя под удар. Смолин изо всех сил саданул его кулаком по каменному лбу, но с ног не свалил, как рассчитывал.
Мужик рычал, ругался и доставал из-за пазухи гранату. Себя готов взорвать вместе с пограничником. Смолин поймал руку диверсанта, зажал ее под мышкой, вывернул так, что кости затрещали. Граната упала на землю. Смолин подхватил ее и метнул подальше, на обочину дороги. Там она и взорвалась. Парашютист воспользовался выгодным для себя моментом, ударил Смолина ногой в живот, навалился и стал молотить кулаками по голове, лицу, куда придется, а потом и душить.
Смолин и теперь не может понять, откуда у него взялись силы выдержать эту схватку. Не помнит, каким чудом удалось ему сбросить с себя убийцу, подняться на ноги и продолжать борьбу.
Ну и денек! Мало того, что Смолину пришлось пробежать около тридцати километров, потерять товарища, так еще и рукопашная. Здорово дрался детина. Живого места не осталось на Смолине. Голова проломлена. Руки покусаны. Глаза подбиты, затекли. Волосы на макушке вырваны. Лицо исцарапано, ухо надорвано.
Если бы не подоспела поисковая группа, неизвестно, чем бы закончился поединок.
Связанный по рукам и ногам, бандит лежал в канаве.
Лежал и Смолин. Руки и ноги свободны, а пошевелить ими нет сил. И голову поднять невозможно. Гудит, как трансформатор. Во рту огонь полыхает. Пьет, пьет и не может залить пожар. Тут же рядом, и не в лучшем положении, Аргон. Ему все еще больно, он все еще постанывает.
— Вставай, старшина! Начальник войск едет, — сказал встревоженно какой-то солдат, наклонившись над Смолиным.
Смолин приподнял голову и сейчас же опустил ее.
— Слыхал, старшина, чего я сказал? Машина генерала Гребенника выскочила из леса. Сюда идет. Вставай, докладывай!
Букреев и Непорожний подхватили Смолина, поставили на ноги. Не упал. Качается, но стоит. Плохо, почти ничего не видит, но смотрит.
Начальник войск выскочил из машины. Смолин попытался докладывать по всей форме, но Гребенник молча прижал его к груди. И не отпускал. Благодарил. Гордился.
Все, что надо, было сказано без единого слова.
— Товарищ генерал, Леша Бурдин убит.
Гребенник медленно отпустил Смолина и оглянулся на лежащего поперек дороги солдата. Подошел к нему, снял фуражку. Стоял с опущенной головой, скорбно молчал.
Много видел смертей генерал в своей жизни. Во время Отечественной он командовал гвардейской дивизией, состоявшей из пограничников, прошел с жестокими боями от Кавказа до Берлина и Штеттина, немало оставил людей на полях сражений. Но каждый раз, видя убитого, страдал. Ушел человек из жизни во цвете лет. Погиб гражданин, строитель, отец, сын, брат и муж. Осиротели мать, сестры, жена, дети.
К смерти не привыкают ни генералы, ни солдаты.
— Давайте положим Бурдина в машину, — сказал генерал.
Гребенник, Смолин, Букреев и Непорожний осторожно подняли с земли тело молодого пограничника, перенесли в вездеход, накрыли плащ-палаткой.
Похоронили его в Немирове на городском кладбище. Кто-то рыхлит на его могиле землю, обкладывает дерном, высаживает цветы, красит ограду, обновляет красную звезду, вырезанную на камне.
— Товарищ генерал, какие будут указания насчет задержанного? — спросил Смолин.
Гребенник подошел к бандиту, лежащему на земле, и внимательно, с нескрываемым любопытством посмотрел на него.
— Породистый гусь. Отборный. Откуда прилетел? Сколько вас было?
Парашютист взглянул на генерала налитыми кровью лазами, поджал губы, но взгляда не отвел.
— Прыгали по одному? Или все вместе?.. Где и когда разделились? Куда спрятали парашюты? Груз был?
Диверсант устало закрыл глаза.
Гребенник усмехнулся.
— Разучился разговаривать?.. Обыскать!
Пограничники подали генералу пачку документов, деньги, записную книжку, часы, компас, пистолет, нож и географическую, аккуратно сложенную карту. Гребенник бегло взглянул на бумаги, а карту развернул и стал внимательно изучать. Все ее квадраты, над которыми были выброшены парашютисты, ясно отмечены черным карандашом.
— Прекрасно! — воскликнул генерал, — Вы облегчили нам работу, господин парашютист, — Повернулся к солдатам, приказал: — Погрузите его в машину. И вы поедете со мной, старшина!
— Товарищ генерал, у меня к вас просьба.
Гребенник положил руку на плечо Смолина.
— Слушаю.
— Не для себя прошу, товарищ генерал. В селе Корневищи проживает мальчик Петя… Фамилию не знаю. Пастух. Это он показал нам с Бурдиным, куда направился парашютист.
— Ясно. Просьба законная. Наградим Петю медалью, именными часами.
— Я не про это, товарищ генерал. Хлопчик запуган до смерти. Боится, что убьют. Хорошо бы заехать в Корневищи…
— Понял, Саша! Обязательно заедем. Садись. Поехали!
Большая, брат, у нас беда. Погиб мой друг, самый лучший, самый скромный солдат заставы Алеша Бурдин. Все, от повара до начальника, любили и уважали его. Дело было так. Вместе мы преследовали нарушителя, догнали, вступили в бой. Враг метнул гранату, когда Леша пошел на сближение с ним. Понимаешь, нам надо было взять его тепленьким. Мертвый нарушитель не имеет такой цены, как живой. Наверное, мы пожадничали, погорячились. Надо было, наверное, преследовать его на расстоянии, а потом, улучив удобный момент, вывести из строя. Известное дело, после драки кулаками машешь лучше, чем во время драки. Извини, брат, сегодня я пишу бестолково. С одного на другое перескакиваю. Надеюсь, ты все поймешь. Пропал наш Леша сразу. Без единого крика, без стона. Был — и не стало. И с жизнью и со мной не попрощался. Почему так получается, что раньше всего погибают самые лучшие люди, самые сильные, самые красивые,? Им бы еще жить и жить, дела большие делать, а они уходят от нас. Вся наша застава, вся комендатура печалится о Бурдине. Но что наше горе по сравнению с материнским. Представляешь, что было с матерью Леши, когда она получила извещение. Война давно кончилась, а похоронные из наших пограничных краев все идут и идут! И еще не одна мать потеряет своего сына. Ничего не поделаешь, такая у пограничников служба. Если ты не успеешь прихлопнуть врага, так он с тобой расправится. Надо было бы мне написать особое письмецо матери Леши, рассказать, как оно все было. Надо! Хочу, а не могу. Рука не поднимается. Что я сейчас могу сказать ей? Какими словами утешить? Ничего за душой не имею. Сам себя не могу успокоить. Может быть, через неделю или через месяц соберусь с силами, что-нибудь напишу. Ах, Леша, Леша! Самостоятельный был человек. Гордый и скромный. Ничего не брал ни у кого, а давал все, что имел. Делал все, что положено солдату. И еще столько же, сверх нормы. Любил молчать. Но когда говорил — всех невольно заставлял себя слушать. Песни пел лучше всех. Не услышим мы больше его голос. Замечательный был парень, но цены настоящей себе не знал. Все в мою сторону, бывало, поглядывал. Все старался делать так, как старшина Смолин. Ни в чем не хотел отставать, И веяний раз норовил попасть вместе со мной на границу. И в тот день он сам напросился в поисковую группу. Жил бы, если бы я не взял его с собой. Если бы я знал!.. До сих пор слышу и чувствую, как он, тяжело дыша, бежит по моему следу за мной с Аргоном. До сих пор вижу его красивое, пышущее жаром, с блестящими глазами, облитое потом лицо. Не дает он мне покоя ни днем ни ночью. Места себе не нахожу. Не сплю. Не ем. Только курю и пью крепкий чай. Три дня прошло с тех пор, а у меня все еще рука дрожит, а в голове битое с текло шуршит. И на ногах еле держусь. Больше лежу, чем стою. Надолго, видно, вышел солдат из строя. В санчасти сделали мне какой-то укол. Не помогло. Разговаривать избегаю. Разучился. На каждом слове спотыкаюсь. Заикой, брат, стал. Честное слово. Лежу и все думаю, думаю, думаю, как я мог допустить, чтобы Леша погиб? Понимаешь, он всегда, в каждое мгновение готов был к схватке с врагом. Он был заряжен на победу, только на победу. Отличный был солдат. Нас было двое, не считая Аргона, а нарушитель один. Мы были в десять раз сильнее его, и все-таки Леша погиб. Не сумел я надежно прикрыть его огнем своего автомата. Такого человека не сберег! Три дня и три ночи думаю все об одном и том же, но так ни до чего и не додумался. Тяжесть на душе такая, что по-собачьи выть хочется. Белый свет не мил. Больше всех на заставе перепугана Юлия. Плачет. Не отходит от меня, как от маленького. А я даже ее видеть не могу. Отворачиваюсь к стенке и не отвечаю на ее вопросы. Тошно от всех и всего. Поговорил вот украдкой с тобой, и вроде немного полегчало. Напиши, брат, что ты обо всем этом думаешь. Твое слово, сам знаешь, я ценю. Как прикажешь, так и жить буду.Наступает наш очередной перекур, и я говорю Смолину: — Ну, и что же вам ответил ваш друг? — Точно не помню, давно это было. Большое письмо прислал. Известное дело, успокаивал. Звал к себе погостить. Ну, дали мне отпуск, и я поехал. — Ну, а теперь как вы думаете обо всем этом? Не кажется ли вам, что Бурдин тогда не мог поступить иначе?.. Он изменил бы и себе, и вам, своему учителю, если бы не бросился на парашютиста. Смолим покраснел, пожал плечами и ничего не сказал. Понятно! Не будем бередить старые раны. Переключимся на более безопасную тему. Я сказал: — Многие молодые пограничники, особенно следопыты, изучают вашу боевую биографию. Хотят стать такими, как вы, берут с вас пример. Встречал я на западной границе ваших воспитанников, учеников. Ну, а вы, Александр Николаевич, кому подражали, у кого учились, чьим воспитанником себя считаете? Смолин оживился: — Немало было воспитателей, учителей, друзей у меня. О них я говорил вам. Но есть и еще один, самый главный, самый дорогой. — Кто это? — Один из самых первых пограничников. Генерал Гребенник Кузьма Евдокимович. — Начальник войск округа? — Ну! С ним свела меня судьба в самую золотую мою пору. Он повлиял на мою пограничную жизнь. — Интересно, Расскажите. — В двух словах не расскажешь. — Я выслушаю и тысячу. Давайте! — Без Гребенника вам никак не обойтись. Следопыт Смолин — это самый махонький участок границы. Гребенник — это вся граница. — Объясните мне, пожалуйста, дорогой Саша, как следопыт может подражать в своей работе начальнику войск, генералу? — Не всю же жизнь он был генералом. В молодости охранял границу рядовым бойцом. Вот тому рядовому я и подражал. Между прочим, в генерале Гребеннике и сегодня живет солдат в буденовке. Вам надо встретиться с ним. — Я встречался. Давным-давно. И даже очерк о нем напечатал лет двадцать назад. Кузьма Евдокимович немало хорошего говорил о вас, вспоминал совместную службу, рассказывал, как однажды ночью на заставе беседовал с вами и вашими товарищами. — Ну, вот вам и все карты в руки. Козыряйте! Пожалуй, Смолин прав.
Вот и отшумела наша с Юлией свадьба. Жаль, что ты не приехал. На славу погуляли хлопцы и девчата. И мы с Юлией не отсиживались в красном углу. Пели и плясали наравне с гостями. Были все родные и подруги Юлии. Был и райком комсомола в полном составе. Были пограничники и офицеры из отряда. Был генерал Гребенник Кузьма Евдокимович, командующий пограничными войсками округа. Представляешь? Много оказалось у нас с Юлией друзей. Молодожены истратили все свои сбережения. Жить теперь будем на те подарки, которые получили от гостей. Представляешь? Вот такие вышли у нас свадебные пироги. Слава богу, в тот день на границе не было тревоги, и мне не пришлось всю ночь гоняться за нарушителем. Итак, Сашка Смолин стал женатым человеком. Муж! Будущий отец семейства! Стаж семейной жизни у меня небольшой, но гордости хоть отбавляй. Подумай, такую дивчину отвоевал у местных парней! Юзефу! Как же не гордиться? Теперь я уже не чистый русак, родом из Большого Болдина, Наполовину щирый украинец. И навеки породнился с Юзефой, с ее землей, с ее лесами, с ее небом и горами. Так что придется мне учиться украинской мове. Три слова уже добре знаю: «Я кохаю тэбэ». Юлии нравится мой выговор. Посмотрим, как пойдут дела дальше. Ну, что тебе еще написать, дружище? По правде говоря, я тебе не сказал самого главного. Стеснялся. Стыдно мне сейчас, брат. Своего счастья стыжусь. Раньше, свадьбы на меня, кажется, никто не обращал внимание. А теперь каждый солдат на заставе разглядывает старшину Смолина. Всем я сейчас бросаюсь в глаза. На мое глупом лице большущими буквами написано все, что переживаю. Ничего, брат, не могу скрыть. Вот и стыжусь. Все время щеки горят. Посылаю тебе ее фотографию. Снимались мы за неделю перед свадьбой. Ничего! Она и теперь такая. В точности. И через двадцать лет будет такой. Она прочитала мое письмо, засмеялась и вел написать в конце письма такие ее слова: «Нет ничего естественнее на свете, чем счастье любви». Видишь, к кой она у меня грамотей.
— Ну вот, все в порядке, — сказал капитан, — Никого там нет. Резервный схрон. Я так и думал. Теперь и мы посмотрим, что это за штука — берлога бандеровцев.
Аргон показался еще с одним автоматом в зубах. Смолин привязал собаку к дереву и вслед за капитаном спустился в сухой колодец. На двухметровой глубине был ход вправо. Он был раскреплен на шахтерский манер: две деревянные стойки и перекладина. Боковины заделаны тонкими жердями. Абсолютно сухо. Смолин и Булавин шагали по зигзагообразной щели, ведущей к схрону, почти не разгибаясь. И с пулеметом тут можно свободно пройти.
Если бы схрон был обитаем, то пограничники обязательно столкнулись бы с боевым охранением и встретили ожесточенное сопротивление. Тем временем основные силы подземного гарнизона ушли бы через запасные выходы.
Траншея кончилась. Несколько дощатых ступеней вели вниз. Смолин и Булавин спустились и оказались в довольно просторной комнате. Сруб свежий, местами еще сочится медовой желтизной. Потолок тоже бревенчатый и, видимо, не в один, а в два наката. Вдоль стены выстроились дубовые бочки со смальцем, крупой, сухарями, соленым салом. В одном углу, прикрытый круглой крышкой, неглубокий колодец с питьевой водой. В другом — нише за дверью — умывальник и уборная. Нары двухэтажные, из толстых жердей, покрыты слоем сухой травы. На них может спать человек пятнадцать. Под потолком на подставке масляный каганец.
Два запасных хода уводят в сильно наклонные траншеи.
Патронные цинки занимают все пространство под нижними нарами. Автоматы и карабины, хорошо смазанные, уложены в длинный черный ящик. В корыте, выдолбленном из дерева, полным-полно гранат. Запалы, обернутые в вощеную бумагу, обложенные кудельками льна, конопли, тряпками, хранились отдельно.
В стенном шкафчике — индивидуальные пакеты, медикаменты немецкого производства.
Свежее говяжье мясо разрублено на куски, уложено в бочку и засыпано солью. Вот она, бабкина корова.
Книг, кроме библии, не было. Среди топографских карт данной местности Смолин нашел любопытный документ. Тут же, при свете каганца, стал читать его. Читал и громко смеялся.
Начальник заставы удивленно посмотрел на него.
— В чем дело, старшина? Почему развеселились?
— Нашел интересную бандеровскую инструкцию. «Как спасаться от пограничных собак». Посмотрите!
Капитан прочитал и тоже засмеялся.
— Прекрасная инструкция, но мы с вами, старшина, что-то еще не встречали нарушителя, которому бы она помогла!
Ну вот, брат, перебрался к Юлии. И, знаешь, не жалуюсь. Оказывается, и женатому можно жить припеваючи. Ни перина, ни пышки с медом и всякое такое ничуть не повредили Сашке Смолину. В общем, зря я боялся переходить в разряд женатых. Справляюсь с новой ролью не хуже других. Моя Юлия, как я ожидал, во всю развернула свой волевой командирский талант. Командует мною с утра до утра: «Проснись, Саша, тревога на заставе», «Не кури натощак», «Открой окно!», «Сними ты эту гимнастерку, надень новую!», «Почисть сапоги!», «Прочитай эту книгу, очень интересная!», «Пойдем в кино!», «Побрейся!», «Послушай новенькую пластинку!», «Смени белье!», «Пора тебе подстричься, Саша!» Приказы, приказы, одни приказы. И каждый сдобрен ласковым взглядом и веселым смехом. Скажи, как можно не подчиниться такому командиру? Если бы знали солдаты на заставе, как она вертит мною туда-сюда! Ничего, пусть себе вертит. Мне это нравится. Ты заметил перемену в моих письмах к тебе? Да, да. Это она, Юлия, редактирует их. Вымарывает все колючие и хвастливые слова. Точки и запятые расставляет на свои места. И тут, видишь, не позволяет мужу своевольничать. Вот какую жену себе приобрел Сашка Смолин! Поживу я с ней лет десять — академическое образование получу. Да, я забыл тебе сказать. Несмотря на свою новую большую семейную нагрузку, она от всех старых не думает отказываться. И от прежних девичьих привычек — тоже. Бегает как угорелая. Верховодит в райкоме комсомола. Выступает с докладами. Агитирует. Заседает. Представительствует. Вот как здорово повезло мне на жену. Женись, брат, поскорее — две жизни проживешь.
— Ложись! — приказал Смолин. — Лицом вниз. Таки лежать. Разрешите, товарищ майор, обыскать схрон?
Снял фуражку, опустил ноги в бадью, крепко схватился за веревку и улыбнулся солдатам, держащим колодезный ворот.
— Давай, ребята, крути.
Осторожно спустили его вниз до бокового входа. Минут через десять он просигналил.
— Поднимай!
Бадья была полна патронов, гранат, автоматов. Разгрузили и снова послали вниз.
Вторая бадья притащила небольшой печатный станок и несколько пачек подпольных листовок. Третья подняла Смолина. Он выпрыгнул на землю, засмеялся.
— Ну и холодно там. Бррр!
Никто из бандеровцев не дотянулся к своему оружию. Бутыли с самогоном раскололись, и мутная жидкость растекалась по столу и полу, распространяя нестерпимый запах сивухи. Яйца катались по полу.
Все это Смолин видел своими глазами. Однако не поверил себе. Выскочил из хаты, подбежал к окну, локтем выдавил стекло, швырнул гранату. Теперь все. Теперь никто не поднимется.
А что же напарники Смолина? Что они делали в это мгновение? Как вел себя Аргон?
Солдаты, услышав автоматную очередь, разбежались, залегли вокруг стога сена, приготовились к бою. Правильно поступили.
Про собаку они забыли.
Аргон не видел ни Смолина, ни диверсантов, Не мог он знать, кто стрелял. Однако он сразу, как услышал стрельбу, побежал к дому. Почуял опасность, угрожающую его другу? Может быть, и так. Но скорее всего, сработал условный рефлекс. Он был приучен бросаться на стреляющего врага.
Не понадобилась его помощь. Следопыт сам управился. Сидел теперь на крылечке, фуражка на коленях, рукавом бушлата вытирал свою русоволосую голову и ласково гладил собаку, поощряя, будто она тяжело потрудилась, а не он.
— Хорошо, Аргон, хорошо! Сейчас я покормлю тебя, дорогой. Подожди, дай передохнуть.
Осторожно подошли пограничники, Смолин улыбнулся.
— Давай, ребятки, давай смелее! Хозяйка действительно напекла и наварила всякой всячины. Всем хватит. Заходи!
Но ребята, смущенные, продолжали стоять посреди двора.
Ну и бомба! Так бабахнула, что и за океаном всполошились. Весь мир облетела весть, для одних добрая, а для других страшная: русские испытали свою первую атомную бомбу. Читал я, брат, в «Правде» отклики зарубежной печати на это историческое событие, и душа радовалась. Догнали! И перегоним, дай срок. Мы такие сроду. Раскачиваемся медленно, но если уж пошли, то дойдем, до бежим, домчимся куда надо. На нашей заставе с того самого часа, как мы у слышали о нашей атомной бомбе, солдаты радуются. Сегодня каждый себя чувствует увереннее, чем вчера, сильнее, смелее. Великое дело сделала эта бомба, взорванная на каком-то далеком испытательном полигоне. Теперь Черчилль и Трумен, надо думать, перестанут угрожать нам атомной войной. И у нас на границе жизнь переменится. Ночью ходил с ребятами в наряд. Шел по дозорной тропе, по самому краю нашей земли, а бомба не выходила из головы. Она, брат, освещала мне темень на много-много километров вокруг. Представляешь? Весь мир, можно сказать, освещала. Наша бомба! Добрая бомба. Мирная бомба. Ни один человек от нее не погиб, а спасла она миллионы и миллионы людей. Хорошо всегда мы жили, а сегодня и совсем хорошо. Окончательно закреплена наша свобода в Отечественной войне. Теперь тот, кто захочет воевать, сто раз подумает и примерит, прежде чем напасть на нас!
Можешь поздравить меня с сыном, дружище. Назвали его Витей. В твою честь. Четыре килограмма потянул. Парнишка вышел полновесным. Сразу же, как только начал самостоятельную жизнь, рот свой растянул до ушей, как его отец. Всем, всем, всем, кто смотрит на него, улыбается: докторам, сестрам, нянькам, матери, отцу, бабушке. Другие в его возрасте плачут, а он смеется. Не уберег я сыночка от нежелательного наследства, наградил своей улыбкой. Всю жизнь ему придется нести наказание за отцовские грехи. Представляешь? А Юлия, как ты понимаешь, не видит в нашем пацане никаких недостатков. Цацкается с ним с утра до утра. И меня к своему материнскому делу приобщает. И, знаешь, у меня вроде все получается. Никогда не приходилось возиться с пеленками, с простынями, с бельем, и ничего: постирал как настоящая прачка. И даже погладить сумел. И купать парнишку научился. И колыхать. И обед съедобный между делом могу сварганить. Юлия рада. Смеется и нахваливает меня. Не подозревал я в себе таких талантов. А я после ее поощрений еще больше стал стараться. Теперь печку топлю, и пол подметаю, и посуду мою, я за лекарством в аптеку бегаю. Юлия сейчас ни во что не вмешивается. Никаких приказаний рядовому Смолину не отдает. Только Витьку кормит, убаюкивает да на свежий карпатский воздух вывозит! Исчез волевой командир. Ее место заняла кормящая мама. Если бы ты знал, брат, какое это счастье в доме — кормящая мама, твоя жена, твоя любимая! Днем и ночью, во сне и наяву я вижу их обоих — Юлию и нашего сыночка. Все ради них готов сделать. Жизни не пожалею. Женись, брат, поскорее, заводи детей. Холостяк — неполноценный человек. Вот какие пышные мои семейные пироги. А на службе все по-старому. Охраняем. Воюем. Ищем. Преследуем. Ловим. Обезвреживаем. На заставе никто не знает, чем занимается грозный старшина после того, как вернется с границы. Вот какой я непутевый. Не хочу ничего скрывать от товарищей и все-таки скрываю. Стыдно признаться, что помогаю жене, другу, товарищу. Ты подумай только, чего стыжусь! Почему так получается, а? Почему мы, мужики, стыдимся делать доброе дело? И почему без всякого стыда и совести часто обзываем друг друга, наступаем на мозоли, хлещем горькую, сумасбродничаем? Можешь не отвечать. Знаю, что ты скажешь. Для меня слова холостяка никакого авторитета не имеют. Будь здоров, Витя. Пиши о своих заводских делах. Достроил катер? Не раздумал этим летом путешествовать по Волге? Обо всем пиши. Все мне интересно. Я, брат, твоими письмами, как пуповиной, связан и с Волгой, и с Горьким. Нельзя мне без них здесь, на глухой заставе. Понял? Так что не ленись, пиши почаще.
Был в Немирове, на могиле нашего с тобой друга. Часа два я с ним разговаривал, орудовал топором, лопатой, обтесывал камень. Помнишь, какой махонький дубок мы посадили у его изголовья? Теперь он вымахал выше ограды. И елочки поднялись метра на полтора. Через два или три года над Лешей будет шуметь зеленый шатер. И в его ветвях закукует кукушка. Весной, услышав первую кукушку, я всегда вспоминаю заповедный Каменный лес, парашютиста. И все, все вспоминаю. Много хороших солдат встречал я на заставах, но второй Алеша Бурдин не попадался. Редкий человек. Ты мало служил с ним, не успел его узнать как следует, а я… Сколько у него было хорошего, что на дюжину мужиков могло хватить. И он не догадывался, что сильнее всех нас, лучше. Многому я научился у Алеши. Погибая, он как бы передал мне в наследство все, что имел. Я стал воевать и смелее, и осмотрительнее. Не подставляю, где не надо, себя под пули. И другим не позволяю лезть в пекло поперед батька. И с людьми стараюсь разговаривать как он, Бурдин. Ни с кем не спорю. В друзья не набиваюсь. Ни о чем никого не прошу, а даю всякому, кто попросит. И свою работу делаю, и чужую невзначай могу прихватить. Правда. Честное слово. Без оглядки на Бурдина я теперь не делаю ничего. Краснею, если что не так, не по его выходит. Здорово он помогает мне жить. Знаешь, иногда мне кажется, что я и свою жизнь проживаю, и его, Алешину. Теперь ты понимаешь, почему я его не забываю!
Команда была немедленно выполнена. Все подняли руки. Пограничники с автоматами наготове окружили задержанных. Здоровенный мужик в длинной одежде первым обрел голос:
— Прошу не путать меня с этими… Я есть только бедный поводырь, а они богатые слепцы. Наемный поводырь. Я не знаю, кто они, откуда, куда и зачем идут. Пан Казимир, подтвердите, если вы действительно джентльмен, как вы себя называли.
— Да, пан Стражинский наш проводник. Получил за это десять тысяч злотых.
— Хватит! — пренебрежительно и твердо сказал Смолин. — Мы сами разберемся, кто есть кто. Выше руки! Обыскать!
Сержанты Слюсаренко и Шорников бросились выполнять приказание. Но один из нарушителей, не тот, который назвал себя провожатым, другой, пан Казимир, низкорослый, щуплый, дрожащим голосом попросил:
— Постойте, хлопцы! Не шумите. Отпустите нас — и я озолочу каждого. У нас с собой золото, бриллианты, платина. Берите любую половину. На всю вашу жизнь хватит. И детям и внукам достанется. Отпустите! Будьте благоразумны.
— Обыскать! — повторил приказание Смолин. Прижав к груди автомат, он отступил на три шага назад. — И без глупостей! Немедленно прострочу каждого. Обыскивайте, чего стоите!
— Не торопись, старшина. Подумай. Громадное богатство идет в твои руки. Бери. Никто не узнает. Все будет шито-крыто.
Шорников с возмущением сказал:
— Всего золота мира не хватит тебе, гад, чтобы нас купить.
Слюсаренко повернул к товарищу мрачное лицо, угрюмо сказал:
— С кем разговариваешь? Приступай к обыску.
Вывернули все карманы. Вспороли подкладку пальто, пиджаков, шляп, кепок. Проверили обувь. Вскрыли подбортовку и широченные, дважды простроченные швы. Сняли все нательные матерчатые пояса с особыми кармашками, набитыми золотыми монетами. Из всех потайных мест вытряхнули контрабандный груз.
Аргон сидел в сторонке, ужасно скучал и, может быть, недоумевал и был обижен, что не надо искать, бежать, догонять, кусать.
На солдатской плащ-палатке, раскинутой на траве, выросла груда драгоценного металла. Золото в слитках. Золото, расплющенное молотком. Золото для зубных коронок. Золото в червонцах и пятерках. Золотые часовые корпуса. Золотые кольца, браслеты. Целая низка золотых сережек. Золотые портсигары, подсвечники, золотые цепи. Бриллианты в маленькой железной шкатулочке. Оттого, что камней было много, они не производили никакого впечатления.
Шорников осветил фонариком кучу добра и покачал головой.
— Вот это да! Вот это клад! Люди гибнут за металл! Люди гибнут за металл! — дурашливо пропел и засмеялся он.
Слюсаренко сердито остановил его.
— Не зубоскаль, Толя! Подожди, пока домой вернешься.
Смолин ничего не говорил. В такие моменты он всегда молчал. Быстро и уверенно Смолин распорол подозрительно плотный и тяжелый на ощупь воротник пальто пана Казимира, вытащил оттуда увесистую тряпичную ленту, набитую золотыми кругляшами, бросил в кучу.
Проводник схватил себя за голову.
— Если бы я знал, что у них такое богатство!..
— И что бы вы сделали? — не выдержал Шорников.
— Не довел бы до границы. Пристукнул в глухом местечке. Пан Казимир, почему же вы так торговались со мной? Вай-вай-вай! То есть дуже не файно. Вы естым хлоп, а не джентльмен. Иметь такое богатство и поскупиться на расходы!
Потухшими глазами пан Казимир смотрел на свое добро и плакал.
— Боже мой, боже мой, все пропало! Это золото, эти камни собирали прадед, дед, отец, прабабушка, бабушка, мама. А я… идиот, идиот! Нищие мы, Людочка, нищие!
Шорников запричитал в тон пану Казимиру:
— Прадед грабил, дед грабил, отец грабил, а я… я тоже хотел ограбить народ, да помешали. Вот какую песню вам надо петь, господин контрабандист!
— Мое это золото, мое собственное. Фамильное. Наследственное! Никого я не грабил. И мои предки не грабили. Они были ясновельможными людьми. Воробья не обижали.
Людочка, до сих пор молчавшая, как истая ясновельможная пани, сказала:
— Не унижайся, Казимир, не мечи бисер перед этим быдлом.
У нее был низкий прокуренный голос. И разило от нее крепчайшим трубочным табаком.
Шорников засмеялся.
— Боитесь унизиться, пани? Куда уж дальше унижаться? Все. До самого дна дошли.
— Разговорчики, сержант!
Смолин аккуратно стянул четыре конца плащ-палатки, завязал дважды, проверил, нет ли щели, и, перед тем как взвалить узел на спину, приказал напарникам:
— Давайте конвоируйте на заставу этих… золотых нарушителей.
Так с легкой руки Смолина пан Казимир, его жена и их чадо стали называться на заставе «золотыми нарушителями».
Сегодня, брат, на меня свалились сразу две большущие радости. На границе, в горах, неся службу, ясной ночью я простым глазом увидел спутник. Смотрел на Большую Медведицу, гадал, который может быть теперь час, — и вдруг вижу: одна из самых крупных звезд, зеленовато-серебристая, лучистая, не стоит на месте как все, а движется среди хоровода светил поперек всего неба. Представляешь? Смотрел я на нее и глазам своим не верил. Не приходилось видеть до сих пор, чтобы звезды свободно перемещались с запада на восток, от горизонта к горизонту. И только потом когда звезда скрылась, я вспомнил сообщение радио о спутнике и сообразил, как здорово мне повезло. Если бы я не был в дозоре, я бы снял фуражку, подкинул ее до самого неба и затрубил на все Карпаты: «Ура!» И в космосе, значит, мы водрузили свой победный флаг. Проникли! Подняли потолок мира. Заглянули в «божеские сферы». Ну и мы! Чего мы только не успели натворить за свою короткую жизнь: революция, битва с интервенцией, с разрухой, индустриализация, коллективизация, разгром фашистской Германии и самурайской Японии, атомная бомба и теперь вот спутник. Первый в мире! Неужели нам всего тридцать четыре отроду? Молодые, как говорится, да ранние. Спускаюсь утром на заставу, и тут мне сообщают вторую радость: звонили из Рава-Русской, из роддома и сказали, что жена Смолина родила дочку. Представляешь? Поставил я автомат на место, собаку отправил в питомник, помылся, позавтракал на скорую руку и рванул в райцентр. Не ехал я туда, а летел. Земли под собой не чуя. Подумай, а меня не захотели пустить к дочке и Юзе. Не велено, говорят. Не приемный час. Да разве счастливого отца остановишь? Пробился правдами и неправдами. Лежит моя Юз я на боку, дытину материнским молоком годуе. Руки ее вялые. В лице — ни кровинки. Но очи, щирые ее очи все-таки сверкали молодой жизнью. Представляешь? Ну, поздравил я ее, поцеловал и стал рассматривать нашу дочурку. Крупная дивчина вышла, с пухлыми щечками, с пушистой темнорусой головкой, с черными, как переспелая вишня, глазенками. Смеюсь и говорю: — Ну вот, жинка, и дождались мы прибавления своего семейства. Как мы назовем ее? — Как хочешь, Сашко. — Юзя! — неожиданно сказал я. — Нет, хватит нам и одной Юзи. — Марина! — Все бабушки в нашем селе — Марины. Представляешь! Наша девчушка живет, питается, а мы еще не знаем, как ее называть. Перебрали мы дюжины две всяких имен. И выбрали самое хорошее — Люба. Любовь! Любонька! Лучше и придумать нельзя. Вот, брат, какие мои семейный пироги. Имею и сына и дочь. Горжусь. Кругом удовлетворен. План выполнен на все сто. Теперь дело за внуками. Читай и завидуй, несчастный холостяк!
Ну, вот, свершилось еще одно чудо в моей жизни: Витька, не долго думая, влюбился и женился. Ничего себе дивчина. Красивая и самостоятельная. Стюардессой во львовском аэропорту работает. Был, конечно, и пир на весь мир. Самый настоящий. Представляешь? Теперь свадьбы в моде, никак без них нельзя. Гол, брат, стал Сашка Смолин, как сокол. Все истратил, что имел. До последнего рубля. И еще в долги залез. Ладно, выпутаемся как-нибудь. Сидел я на почетном родительском месте, а красном углу и глаз с сына не спускал. Верил и не верил: давно ли он под столом ползал? Как быстро пролетело время! Четверть века прошло, а кажется, что вчера я купал его в корыте. Хороший парень вырос. Работящий. От книги нос никогда не воротил. Танцульками не очень увлекался. В бутылку заглядывал редко по большим праздникам. Двадцать пять ему, а уже добрые мозоли заработал. Мастеровые руки у Вити. Рабочие. На заводе им тоже довольны. Так что могу похвастаться: выполнил я свой отцовский долг перед сыном. Ни в чем не могу себя упрекнуть. И это, скажу тебе по секрету, здорово помогает жить, когда тебе за сорок и сил поубавилось порядочно. Чистая совесть — это, брат, такой могучий двигатель!.. Сразу же после свадьбы Витя распрощался с нами. Переехал к жене: у нее нет отца, в хорошей квартире с матерью живет. Ушел Витя от нас без оглядки, легко, смеясь. А мы с Юзей расстались с ним тяжело. Был наш парень — и стал чей-то!.. Голова понимает все как надо, а сердце не желает мириться с такой потерей. Ладно, постепенно привыкнем. Теперь мы с Юзефой все свои родительские заботы переключили на Любу. Пока она еще наша, но скоро и Любонька станет чьей-то. Девятнадцать лет исполнилось девушке. Вот-вот объявит: ну, дорогие родители, выхожу замуж. Ох! Какой муж попадется ей? Не заслужила она плохого и даже среднего, так себе. Душевная, работящая, веселая, толковая и пригожая дивчина. Вся в мать. И от отца кое-что перепало ей. Вот, брат, какие теперь я пишу тебе письма. А что делать? Чем живу, тем и делюсь.
Помнишь, лет двенадцать назад я писал тебе о пастушонке из деревни Корневищи? Да, Петро, Петя! Тот самый хлопчик, который поставил нас с Бурдиным на след парашютиста. Так вот, пограничная судьба опять свела меня с ним. Вчера к нам на заставу из отрядного учебного пункта прибыло молодое поколение. После официальной встречи, когда солдаты курили в беседке, ко мне подошел высокий, голубоглазый, краснощекий, кровь с молоком, ладный парень в зеленой фуражке и заулыбался во весь рот. — Здравствуйте, товарищ старшина. — Здравствуй, если не шутишь, — говорю я и тоже улыбаюсь. — Что, решил в индивидуальном порядке поздороваться со мной? — Так точно, товарищ старшина. Двенадцать лет мечтал об этом. После таких слов, сам понимаешь, мне надо было молча повернуться и уйти. Я же взял руку молодого солдата и сказал ему со смехом. — Ты, брат, принимаешь меня не за того, кто я есть на самом деле. Я не кинозвезда, а пограничник, инструктор службы собак. Понял? — Ну да, я про то же самое и говорю. Смолин вы… тот самый. Я вас давно знаю. Помните лес, коровье стадо, деревню Корневищи и хлопчика в синей сорочке, затаившегося в кустах. Вы — к нему, а он — от вас. Дрожит весь, плачет: «Дяденька, я ничего не знаю, ничего не бачив, ничего не чув». Вспомнили? — Петро? — Он самый, товарищ старшина. Ну, известное дело, обнял я своего старого добровольного помощника, потом сел с ним под деревом и стал расспрашивать про жизнь. И рядовой Шевчук рассказывал: — С того дня, как с вами встретился, я с границы и с пограничников глаз не сводил. Понравилась ваша работа. Решил, как вырасту, непременно стану пограничником. Вышло, как видите, по-моему. Уважили в военкомате мою просьбу. И в отряде уважили: послали на эту самую заставу, где вы служите. Повезло? Удачливый я солдат. — И границе повезло, что ты стал пограничником. По секрету тебе скажу, Витя. Растрогал меня Петро Шевчук до самой глубины души. Я вдруг увидел и привычного Смолина, и все то, что он сделал, и всю привычную границу свежими глазами новичка. Ничего не упустил. Все о ценил. Много хорошего сделал, ох, как много! Любо и гордо оглядываться назад. Встреча с Петром Шевчуком здорово обрадовала меня, вознесла в собственных глазах. Он удостоил меня самой высшей человеческой награды — своей чистой любовью, желанием жить и воевать так, как жили и воевали его старшие братья и отцы. Эта награда не отлита ни в золоте, ни в серебре, ни в бронзе. Но я ее всегда буду видеть, чувствовать на своей груди рядом с орденом Ленина. Вот, брат, как я сегодня расхвастался. И нисколько не стыжусь. Такую гордость, какую вызвал у меня Петро Шевчук, грех скрывать. Я горжусь первым поколением пограничников, которые охраняли границу босыми, в кургузых шароварах, в шлемах с двумя козырьками — «здравствуй и прощай». Горжусь поколением пограничников двадцатых годов, громивших шайки басма чей, контрабандистов, ловивших шпионов, лазутчиков. Горжусь поколением пограничников, первым принявшим на себя огонь гитлеровских полчищ. И еще больше горжусь сегодняшним поколением пограничников, которое пришло нам на смену. Славные ребята. Преданные. Умные. Образованные. Когда я начал свою пограничную жизнь, следопытство было самой высокой специальностью на границе. Сейчас Петя Шевчук и такие, как он, имеют в своем распоряжении локаторы, приборы ночного видения, сигнальную систему, радиостанции, вездеходы, тракторы, бронетранспортеры, вертолет и кое-что другое. В хорошее, в золотое время начинает свою пограничную жизнь мой юный друг Петро Шевчук. Пожелаем ему, Витя, счастливой дозорной тропы.
Ну вот, дорогой Витя, я уже на новом месте, в Киеве. Пиши мне, брат, сюда. Думаю, что это моя последняя квартира в жизни. Хватит, покочевал! Оседлым стал жителем. Служба у меня теперь новая: старший контролер КПП. Мое рабочее место — это сотни километров с большим гаком. Беспрестанно путешествую. Осваиваю новый вид службы и незнакомую обстановку. Учусь. И сам кое-кого учу. В общем, работы много. Интересно! Постой, я, кажется, не раскрыл тебе тайны трех букв. КПП — это такое место на границе, через которое пропускаются потоки иностранных и наших поездов, пассажирских и товарных, автобусы и легковые автомобили, самолеты, улетающие за границу и прилетающие к нам, корабли, уходящие в чужие воды и приходящие из-за рубежа. Специальная служба пограничников проверяет иностранные паспорта. А мы, контролеры КПП, следим за тем, чтобы никто не пробрался к нам через границу незаконным путем, чтобы не было контрабанды. Представляешь? Трудная, я скажу тебе, друг Витя, и очень ответственная моя новая работа. Здесь не только крепкие ноги и здоровое сердце требуется. Нужен еще и строгий и верный глаз, опыт и смекалка, чистые руки и ясная голова, быстрота и натиск, а главное — пограничное следопытство. Без собаки и тут никак не обойдешься. Миллионы тонн всяких грузов, сыпучих и твердых, в ящиках и контейнерах, в трюмах и пульманах приходит к нам и уходит от нас. В них легко можно спрятать нарушителя. И мы находим его с помощью собаки, где бы он ни затаился, какие бы ухищрения ни применил. И с контрабандистами боремся тоже успешно. Находим все потайные места и достаем оттуда золото, валюту, ценности, наркотики, запрещенные к вывозу и ввозу вещи, всякую антисоветскую писанину. Представляешь? По совести, брат, тебе скажу: я доволен тем, что делаю. Интересная, живая работа. Карпаты и Львовщину, как ты понимаешь, забыть не могу. Но теперь тоскую по ним не так, как в первые дни. Да и некогда сейчас, по правде сказать, тосковать, С утра до вечера на работе. С нетерпением жду отпуска. Поеду в родные пограничные места. Поброжу по заставам и по всем местам, где прошумела моя молодость. Положу цветы на могилу Алеши Бурдина. Повидаюсь с живыми друзьями. Побываю у отставников. Подстрелю пару диких кабанов в каком-нибудь знакомом охотничьем урочище. Приеду домой и с новыми силами примусь за работу. Вот такие, брат, пироги. Хорошо живем!Пришла еще одна весна Смолина. Сорок седьмая в его жизни. Весна семьдесят первого. Встретил он ее на границе, между двумя КПП. В одном месте поработал, в другом — предстоит работа. Дорога полностью очистилась от снега и льда. По канавам гудели, клокотали, пенились, звенели снеговые воды. Кое-где, по бровкам кюветов, пробивалась первая травка. Пышно зеленели озимые. Над вспаханным полем перекипал сизый зной. Два грача перелетели польско-советскую границу, покружили немного над пахотой, приземлились и пропали — черные на черном. В прозрачном небе резвился жаворонок. На горизонте поднимались леса, окутанные синей весенней дымкой, а за ними — предкарпатские холмы, а еще дальше Карпаты — пограничные, исхоженные вдоль и поперек, милые до боли в сердце горы. Там сейчас шумят потоки. Сквозь перегной листвы пробиваются подснежники. Птицы вьют гнезда. Ящерицы блаженствуют на камнях, нагретых солнцем. Всюду, куда бы ни глянул Смолин, он видел работу весны. И в самом себе он чувствовал весну. Был молодым, легким. Ему хотелось снять сапоги и босыми ногами пощупать теплую землю. Хотелось пробежать по дороге, выбрыкивая, как жеребенок. Хотелось ловить бабочек. Хотелось сесть на придорожный камень, подставить лицо солнцу и не двигаться час, другой, третий. Хотелось сделать что-то необыкновенное, на диво себе и людям. Хотелось говорить какие-то веселые, дурашливые слова. Хотелось нюхать горные фиалки, целовать Юзефу, купать в ванночке хлопчика или девчушку — своих внуков, третье поколение Смолиных. Хотелось вознестись к жаворонку и вместе с ним славить жизнь. Жизнь! Сорок семь лет осталось позади, а Смолин и не заметил, как они пронеслись, пролетели. Сорок семь! И большая половина, лучшая половина отдана границе. Более четверти века назад, весной он тоже ехал вдоль этой самой границы. Хорошо, отчетливо помнит тот далекий и близкий день, будто это было вчера. Вот так же, как теперь, он смотрел на границу, думал о ней, все свои надежды и мечты связывал с ней. И с тех пор ни на один день, ни на один час не переставал быть пограничником. Двадцать семь лет жил границей. И будет жить ею до тех пор, пока дышит. Всю дорогу, всю жизнь она — граница.