Памяти жены, друга Ольги
Вверенной Вам бригаде быть в полной боевой готовности впредь до особого распоряжения. Красноармейцам из частей никуда не отлучаться. Исполнять приказы только те, которые подписаны, кроме начальников, одним из комиссаров — Петерсоном или Дозитом.— А теперь полюбуйтесь, Эдуард Петрович, — Янсон протянул Берзину листовки, пахнущие свежей типографской краской. — Кто-то разбросал сегодня ночью в казармах. Знать бы кто! Худощавое смуглое лицо Янсона казалось взволнованным. Он нервно пощипывал коротко подстриженные усики. Одни листовки утверждали, что большевики продали Латвию немецким баронам. Другие призывали латышских стрелков в решающий час присоединиться к тем, кто с оружием в руках восстанет «против узурпаторов власти, за подлинно народную революцию». — Это работенка левых эсеров, — сказал Янсон. — В последние дни в казармах распоясались их агитаторы. Фракция большевиков требует, чтобы вы срочно приняли меры. — Хорошо! — Берзин взглянул на подтянутого, стройного Янсона. — Распоряжусь. Надеюсь, большевики разъяснят стрелкам правду. Хотя Янсон, когда считал необходимым, вмешивался в действия командира дивизиона, Берзин не чувствовал никакого ущемления своих прав. Янсон и другие большевики с подпольным партийным стажем помогали беспартийному командиру поддерживать твердый порядок. Они доверяли бывшему офицеру, видели в Берзине своего человека, которому недоставало лишь политической закалки. Но какая-то натянутость все-таки существовала, и Берзин подмечал косые взгляды некоторых стрелков-коммунистов, особенно на строевой подготовке. Утром вместе с Янсоном Берзин отправился на занятия в первую батарею, которой командовал Сакенфельд. Учебный день начался, как всегда. Когда после строевых занятий выкатили орудия на плац, из окон соседних домов понеслась по обыкновению отборная ругань: — Нашлись герои, мать вашу… Предали родину… На московских улицах не отыграетесь! — Лодыри, босяки латышские, чтоб вам!.. — Христопродавцы, душегубы, растуды нашу Лифляндию!.. — Рвань костлявая… Расею-то, Расею-матушку погубили, нехристи окаянные! Последние слова, взвизгнув, выкрикнула старуха в черном платке монашки. Свесившись из окна второго этажа и чуть не выпав оттуда, она проворно выплеснула на голову рослого стрелка мутные помои с картофельной шелухой. Стрелок, побагровев от стыда, обиды и гнева, рванул с плеча винтовку. — Прощайся с жизнью, старая карга! Голос срывался, будто солдат задыхался от острой боли. Приложившись, он направил ствол на старуху. Лезвие штыка застыло в воздухе. Берзин мигом перехватил ствол, и винтовка оказалась в его руках. Брови командира сдвинулись. В глазах загорелся гнев. — Отставить! Берзин сурово мерил взглядом стрелка, а тот смотрел на него исподлобья. На впалых щеках командира прыгали тугие желваки. Не узнать было в этот момент всегда уравновешенного человека. В окнах притихли, наблюдая, что произойдет дальше. — Кругом! — скомандовал Берзин. — В казарму — шагом марш! Стрелок, судорожно повернувшись, зашагал назад. Острый кадык тощей шеи заходил ходуном. И прежде чем он успел отойти, Берзин услышал клокочущее: — Золотопогонник! Берзин повернулся к замершим у орудий стрелкам и ровным, чуть глуховатым голосом, отчеканивая каждое слово, сказал: — Красная Армия с безоружными не воюет! Потом он, улыбнувшись, погрозил пальцем старухе в черном: — А ты, бабуся, веди себя посмирнее. Мои орлы ненароком могут из винтовки по тебе пальнуть… Могут и из пулемета, а то и из пушки. Так-то! Во всех окнах воцарилось молчание. — Закрыть окна! — зычно крикнул Берзин, выждав несколько секунд. Приказ выполнили с неожиданной быстротой. Батарея вновь двинулась по направлению плаца. Рядом с артиллеристами размеренным шагом шел командир дивизиона, подтянутый, широкоплечий, рослый — на голову выше многих стрелков. Он снова был внешне спокоен, на ходу поглаживал каштановую бородку, и красная звездочка на фуражке весело светилась под солнцем. …В то утро Карл Петерсон находился на заседании V съезда Советов. Здание Большого театра, где собирался съезд, двойной цепью окружили латышские стрелки. Съезд проходил бурно. Петерсон взволнованно слушал, как лидер партии левых эсеров Мария Спиридонова, маленькая истеричная женщина, яростно нападала на Ленина, грозила с трибуны крохотным сухим кулачком, истошно требуя отказаться от Брестского мира. На ее щеках горели багровые пятна. Обычно прилизанные волосы растрепались, а пучок алой гвоздики на темно-синем платье давно увял. Спиридонову дружно криками с мест и выступлениями с трибуны поддерживали другие левые эсеры. Ленин спокойно, очень спокойно слушал и только покачивал головой. Потом он взял слово и по пунктам ответил не в меру крикливым оппонентам, камня на камне не оставив от их доводов и возражений.
Дорогие товарищи, славные латышские стрелки! К вам обращаемся мы в тот час, когда восставшими мятежными левыми эсерами поставлены на карту судьба Москвы и Советской России. Они замышляют захватить Кремль, арестовать Советское правительство, убить Ленина… Главным своим оружием мятежники избрали агитацию среди наших войск и населения. Их прокламации разбросаны во всех казармах латышских стрелков… Их воззвания к населению, в которых заявляется, что они за Советскую власть, но без большевиков, призывают воевать с Германией, и прочие шутовские телеграммы передаются во все концы. Нельзя верить ни одному слову болтунов, обманщиков и провокаторов, которые пытаются втянуть нас в войну с вооруженной до зубов Германией и уничтожить Брестский мирный договор… Парализуйте действия вражеских лазутчиков-разведчиков и агитаторов, посланных в Ходынский лагерь и на Девичье поле. Воспрепятствуйте рассылке провокационных телеграмм и печатанию прокламаций в захваченных противником типографиях! Вперед, к полной победе, друзья!На рассвете вместе с другими частями Красной Армии дивизион двинулся в наступление. Над Москвой висел густой туман. Отличить врагов от своих казалось совершенно невозможным. И те и другие были одеты в форму старой армии, за исключением левоэсеровского отряда матросов. Вспыхивала редкая перестрелка, но артиллерия пока молчала. Ночью стрелкам удалось захватить неприятельскую бронемашину. В семь утра снова послышался гул артиллерийских залпов, доносившихся из Трехсвятительского. Стреляли по Кремлю. Снаряды падали на Малый дворец. Левые эсеры вели огонь гранатами и шрапнелью. А приказа Вациетиса об открытии огня артиллерия Латышской дивизии пока не получила. Когда Вациетис потерял надежду справиться с левыми эсерами, не повредив зданий столицы, положение стало критическим. Выполняя директиву Ленина, Вациетис в одиннадцать тридцать отдал по полевому телефону приказ: — Огонь! Но из-за обрыва телефонной линии приказ не дошел до Берзина. Берзин решил действовать на свой страх и риск. От его пушек, выдвинутых на прямую наводку, зависела судьба всей операции.
ИЗ ДНЕВНИКА ЭДУАРДА БЕРЗИНА
…Вечером 6 июля поступил приказ начдива подготовить дивизион к бою, чтобы ночью выступить против эсеров. Из третьего латполка мы получили семь обозных лошадей. Больше раздобыть не удалось, но мы рассчитывали, что сможем пустить в работу два орудия с ящиком снарядов. В каждую повозку запрягли по две лошади. Хуже было с упряжью. Она годилась только для крупных артиллерийских коней, а для обозных кляч хомуты оказались настолько велики, что через них можно было протащить чуть ли не всю лошадь. Артиллеристам пришлось засунуть в хомуты конские попоны. Тут уж не до красоты… Разыскали еще компрессорное масло и снаряды, пригодные для уличного боя. У нас, понятно, недоставало необходимых приборов для корректировки огня, но получить их мы и не надеялись. Мы были готовы тронуться в путь за полчаса до установленного времени. Батарее предстояло следовать вместе с первым полком, который находился в Хамовнических казармах. По случаю Янова дня первый полк опоздал и вышел около шести часов 7 июля. Батарея направилась с Девичьего поля по Пречистенке к храму Христа-Спасителя… Здесь орудия через Каменный мост перешли на правый берег Москвы-реки. Двигаясь по Софийской набережной, мы были уверены, что эсеры не смогут напасть на нас с левого берега. У Замоскворецкого моста выдвинули орудия на позицию. Мы полагали, что, выставив наблюдателя на одном из высоких зданий, получим возможность обстреливать район мятежников и дом Морозова, где находится штаб эсеров. Но наши предположения не оправдались. Взобравшись на крышу дома номер 24 по Москворецкой улице, мы убедились, что район сосредоточения мятежников закрыт высоким зданием. Поэтому следовало снять орудия с позиции и переправиться на левый берег: продвигаясь дальше по правому берегу, мы все больше отдалялись бы от центра мятежа. Первый латполк отставал, и мы некоторое время находились впереди. Цепь артиллеристов, которая двигалась впереди орудия, обходя угол Красной площади, обнаружила на колокольне церкви, на углу Зарядьевского, пост эсеров. Артиллеристам удалось захватить пост. Эсеры не успели даже оказать сопротивление. Так же внезапно мы ликвидировали и другой пост на колокольне церкви, расположенной на правой стороне Варварки. Когда вышли на площадь, подошел первый полк. Совместными силами мы ликвидировали третий пост эсеров, разместившийся на колокольне церквушки. Одно орудие мы установили на углу площади и Солянки, второе — на Солянке. Таким образом, обеспечили себе безопасность от обхода со стороны реки. Части пехоты продвинулись к Малому Ивановскому и заняли оборону против монастыря. Прибежал парламентер — адъютант Попова. Он принялся убеждать, что, мол, эсеры вовсе не восстали против Советской власти, но все-таки призывают присоединиться к ним. — Вы не восстали? — ответил я парламентеру. — Очень хорошо! Переходите к нам. Мы ведь прибыли подавить мятеж, и поэтому нам незачем переходить на вашу сторону. Не нас, а вас подозревают в мятеже. Чтобы положить конец болтовне, я сказал: — Сдавайтесь! Иначе получите от нас по шее! С места расположения орудий вести огонь по мятежникам было невозможно. Дома окружали нас со всех сторон. Около восьми мы с командиром батареи Сакенфельдом пошли к Владимирской церкви, у которой находилась цепь первого полка. Отсюда можно было прекрасно вести наблюдение и стрельбу, но местность была открытой. Площадка возле церквушки находилась под артиллерийским и ружейным огнем противника. Однако орудия можно было установить только здесь. К тому же листва деревьев могла укрыть нас от наблюдения. Поэтому мы рискнули и установили орудия именно на этом месте. Чтобы меньше привлекать внимание эсеров, мы перетащили орудия на руках. Одно орудие осталось на углу Мало-Ивановского для обстрела бронемашин противника, если они покажутся. Второе артиллеристы втащили на возвышенность возле церквушки. Однако сделать это незаметно нам не удалось. Эсеры усилили огонь. К счастью, стреляли они плохо, и мы обошлись без потерь. Выдвинутое на прямую наводку орудие находилось на хорошей огневой позиции, но стрелять мы не могли: не было приказа. Для связи с Хамовническими казармами, где находился резерв снарядов, мы протянули телефон. Телефонный провод у храма Христа-Спасителя по указанию Склянского[1] соединили с его кабинетом. Склянский часто интересовался положением. Бездеятельность сильно всех нервировала. Нам, находившимся под огнем мятежников, было непонятно, чего ждать. Мы решили получше осмотреть дом, который заняли мятежники, и особенно двор. Вместе с командиром взвода Заулом я забрался на крышу соседнего здания. Взглянув на крышу дома Морозова, где обосновался штаб эсеров, я в окне чердака заметил пулемет. По движению ствола было видно, что целятся в нас. — Заул, сейчас из окна чердака по нас будут стрелять, надо сползать вниз, — сказал я. — Ничего, товарищ командир! Честное слово, они берут высоко, — пошутил Заул. Через несколько секунд застрочил пулемет. Предположение Заула подтвердилось. Пули ударяли по трубам и по верху крыш. Мы быстро спустились вниз. Эсеры прострелили у меня фуражку, а у Заула — гимнастерку. Сами же мы остались невредимыми. Внизу положение оставалось прежним. Разрешения открыть огонь не было. Около одиннадцати взволнованные стрелки и командиры обратились ко мне: — Товарищ командир! Сколько еще времени мы будем для них живыми мишенями? Безуспешно попытавшись получить разрешение, я в одиннадцать скомандовал открыть огонь. Буквально через две секунды полетели снаряды. Третьим снарядом наводчик Карл Заул поразил пулемет в окне чердака. Следующие попали в дом. Артиллеристы вели огонь так быстро, что казалось, будто вместо одного орудия, стреляют несколько. Эсеры затихли. Выпустив шестнадцать снарядов, мы прекратили огонь. Пехота пошла в атаку. Сопротивления не было. Мятежники разбегались. Убежавшие эсеры оставили трофеи. Нам достались совсем новые пушки с приборами. Получили для батареи и пулемет.
ИЗ ДНЕВНИКА НАЧАЛЬНИКА ЛАТДИВИЗИИ И. И. ВАЦИЕТИСА
…Берзинь[2] превосходно выполнял мой план, и прерывать его исполнение не имело никакого смысла… Орудия Берзиня были наведены прямо в окна дома Морозова. После ликвидации мятежа выяснилось, что в это время происходило заседание ЦК левых-эсеров. Ровно в одиннадцать орудие, которое Берзинь выкатил на прямую наводку, открыло огонь. Снаряд разорвался в комнате, находившейся рядом с той, где происходило заседание. Второй снаряд там же. Следующие выстрелы картечью были направлены на крыши и балконы. Разрывы гранат произвели ошеломляющее впечатление на участников заседания. Они вмиг оказались на улице и разбежались в разные стороны. За предводителями последовало и войско. Первый латышский стрелковый полк вместе с первым легким артдивизионом двинулся вперед, занял здание и освободил Дзержинского, Лациса и Смидовича. Левые эсеры бежали так поспешно, что не успели даже снять часовых. По другой версии, они замышляли захватить Ярославский вокзал, но появление латышей заставило их поспешно исчезнуть. Ровно в двенадцать командир Первой бригады Дудынь сообщил по телефону, что левые эсеры бегут, о чем я тотчас доложил по телефону товарищу Ленину. Мы вернулись в штаб округа. Для преследования эсеров на грузовиках был послан резервный инженерный батальон.
РОБЕРТУ ГАМИЛЬТОНУ БРЮСУ ЛОККАРТУ, специальному уполномоченному британского военного кабинета. Москва. Хлебников переулок, 19, квартира 24.Хотя адрес был аккуратно написан печатными буквами, Локкарт сразу определил: письмо от жены. Вскрыв конверт, он пробежал глазами прыгающие строчки. Видно, писала, очень волнуясь. Локкарт так и знал — снова предупреждает о том, что его политические акции в Лондоне продолжают катастрофически падать. Но ведь он уже сделал выводы и переменил курс. Теперь все совсем не так, как было в мае, когда от жены пришла тревожная телеграмма. Он выучил ее наизусть.
Вполне осведомлена. Не действуй необдуманно. Опасаюсь за твою будущность. Понимаю твое настроение, но надеюсь скоро тебя увидеть. Это будет для тебя самым лучшим.Ему было ясно, в чем дело. В предыдущих письмах она предупреждала, что в министерстве иностранных дел распространяются слухи, будто он стал красным, «обольшевичился», связался с Робинсом, Жаком Садулем[4], чьи симпатии уже давно на стороне большевиков, и чуть ли не с коммунистом Джоном Ридом, ярым защитником красной революции. Сообщение об его встрече с Лениным немедленно попало в прессу и вызвало лютую ярость тори, которые стали обливать грязью Ллойд Джорджа[5] и добирались до Уинстона Черчилля[6], хотя последнего труднее всего было бы заподозрить в подобного рода симпатиях. Скорее можно примирить бешеного быка с красным платком, чем Черчилля с чем-либо красноватым. Конечно, жена надеялась скоро увидеть Роберта. Скучая в одиночестве, она имела основание считать, что красивый и еще сравнительно молодой шотландец, ее муж, пользуется на чужбине успехом у женщин. Одновременно она давала понять: самое лучшее в создавшейся ситуации — просить отставки, чтобы окончательно не испортить на всю жизнь репутацию и не сломать карьеру. И она была права! Локкарта наверняка ждала судьба Робинса, продолжай он идти прежним путем. Он понимал, откуда жена получает информацию, понимал, что ему, если не изменится обстановка, придется выйти из игры, подать в отставку и вернуться домой. Но он этого не сделает! Локкарту казалось, что он ощущал живую душу страны до тонкости, знал скрытые пружины, которые приводили в движение противоборствующие силы, улавливал все приливы и отливы и ждал момента, когда с девятым валом он поднимется на гребень волны. Кто знает, может, в его жилах течет переданная по наследству через тысячелетия кровь римских цезарей, которая смешалась с горячей шотландской кровью. Жизнь Роберта развертывалась, как детективный роман: одна рискованная авантюра следовала за другой, и он уже не мог без них жить. Это последнее обстоятельство сочеталось с тем, что Локкарт обладал наблюдательностью писателя. Он улавливал тончайшие движения души, видел краски и ощущал запахи там, где их не чувствовали другие. Из его дневника должна была вырасти книга, увлекательнейшая из всех приключенческих книжек, которые когда-либо издавались в Европе и Новом Свете. Он даже видел обложку с интригующим заглавием: «Английский агент» или, что еще лучше, «Буря над Россией» и с подзаголовком «Исповедь английского дипломата». Можно, на худой конец, согласиться и на более официальное название «Memoirs of a British Agent»[7]. Книгу будут читать так же, как он в юности поглощал страницы «Курильщиков опиума» Жюля Буасьера, которого до сих пор считал непревзойденным мастером в жанре приключений и путешествий. Последние события в России позволяли показать в книге такое, чего не сумел отразить в мемуарах даже полковник Лоуренс и в своих романах Савинков, не говоря уж о детективах Буссенара, Коллинза, Конан-Дойля. Решение было принято после того, как к Локкарту зачастили Рейли и Савинков. Локкарт остался в красной России и записал в дневнике для будущей книги:
Положение необычайное. Никто не объявил войны, а между тем бои шли на фронте протяжением от Двины до Кавказа… У меня было несколько свиданий с Рейли, который после нашего отъезда останется в Москве… Рейли — таинственная фигура английской агентурной разведки. Человек наполеоновского склада, втянувший меня в одну из самых рискованных и фантастических авантюр в истории Европы.Но ссылкой на то, что Рейли втянул его в авантюру, Локкарт не мог обмануть никого, тем более самого себя. Если человек со всей присущей ему энергией ищет возможность проявить себя в рискованном предприятии, то в конце концов он ее находит. Искал и нашел ее и Локкарт, пришедший к выводу, что его дипломатическая карьера теперь зависит от того, насколько искусно, быстро и решительно направит он деятельность своей агентуры на подготовку антибольшевистского переворота в России. Для этого ему нужно было найти и расставить на главных направлениях дополнительные силы и наилучшим образом координировать свои действия с французским послом Нулансом, генеральным консулом в Москве Гренаром, французским военным атташе генералом Лавернем, американским послом Френсисом, не позволяя в то же время, чтобы французы и американцы его обставили. Что же касается Рейли, то этот блестящий авантюрист был здесь очень кстати. Он может справиться с самой важной частью задуманного грандиозного предприятия — арестом членов Советского правительства. Локкарт знал, что если, оттолкнувшись от одного берега, он не прибьется к другому, то окажется между двух огней. В министерстве иностранных дел к нему по-прежнему относились с подозрением, хотя оснований для этого теперь не было. Его положение в России уже в июне и июле стало невыносимым, хотя англичане выступили в Архангельске, Баку и Средней Азии только 4 августа. Большевики заподозрили в нем тайного врага. Оснований для такого подозрения было вполне достаточно, как бы Локкарт ни хитрил. Он записал:
Чем больше сгущались тучи, надвигавшиеся на большевиков, тем энергичнее натягивали они поводья. Тоскливо тянулся июнь. Я чувствовал себя окруженным какой-то атмосферой подозрения, быть может, потому, что моя совесть была не совсем чиста. Одновременно с переменой отношения ко мне со стороны большевиков изменилось и наше материальное положение.Локкарту было о чем сокрушаться. Раньше в его штаб-квартире царило изобилие, хотя пролетарская Москва давно голодала. Управляющий делами Совнаркома Бонч-Бруевич не считал возможным обделять дружественно относящегося к Советской власти иностранного дипломата. Локкарт и его помощники, включая плоскогрудую секретаршу с тонкими язвительными губами, получали такие продукты, которые в Кремле и не снились. В изобилии снабжал их съестными припасами и табаком американский Красный Крест через Робинса, а пронырливый помощник британского уполномоченного в Москве Гикс заблаговременно, когда в столице грабили винные подвалы, обзавелся великолепным погребком. Теперь все кончилось. Робинса еще в мае отозвали в Штаты держать ответ «за сочувствие красным». Становилось все труднее добывать свежее масло и зелень, и без так заметно сократившихся до чуть ли не аптекарской дозы продуктов, которыми продолжал снабжать британскую миссию американский Красный Крест, Локкарту пришлось бы туго. Кончилось тем, что миссию выселили из гостиницы «Метрополь». С квартирой кое-как уладилось. По поводу провианта пришлось «поднажать» на американский Красный Крест, а Гиксу — почаще бегать на черный рынок и шнырять по Сухаревке. Но вот нормальные отношения со страной, где был аккредитован Локкарт, никак не налаживались. В августе Локкарт записал в дневнике:
4 августа Москва неистовствовала — союзники высадились в Архангельске.Митингующие люди не раз окружали дом, где раньше размещалась английская миссия. С разными весьма увесистыми предметами в руках вид у них был довольно воинственный. Сейчас трудно было гарантировать дипломатическую неприкосновенность. Бушующая толпа не хотела знать подобные тонкости. Но убедившись, что английской миссии в отеле уже нет, возбужденные люди с натруженными руками расходились, отпуская по ее адресу такие выражения, которые Локкарт не рискнул бы воспроизвести при английских леди. Хотя главными поджигателями военной интервенции в России по существу стали Френсис и Нуланс, а об истинных намерениях Черчилля пока никто в России не знал — военный министр Великобритании не торопился их разглашать, — отвечать за все пришлось Локкарту. Вместе с тем к правительству Соединенных Штатов большевики по-прежнему относились с симпатией. Русские считали лидеров американцев наиболее лояльными, и многие продолжали так думать даже после высадки экспедиционного корпуса генерала Гревса. Английские же правительство давно котировалось как архиреакциониое. «Такого мнения придерживается и сам Ленин», — подумал Локкарт, вспомнив о встрече с ним и его слова в начале весны, когда германская военщина готовилась свергнуть Советское правительство, если русские откажутся ратифицировать Брестский мир. Сразу же Локкарт послал телеграмму в Форин-оффис[8], изложив содержание беседы с Лениным. Сначала ответом было зловещее молчание. Потом пришла депеша. Расшифровав ее, Локкарт убедился, что его инициатива осмеяна, а сам он становится в Форин-оффис крайне непопулярным. В ответной депеше излагалась точка зрения военного эксперта по русским делам. Он полагал, что России сейчас требуется только одно — небольшая, но решительная группа английских офицеров, способная возглавить лояльных русских, которые быстро покончат с большевиками. 5 марта Локкарт отправил в Лондон последнюю телеграмму с соображениями о необходимости признать Советское правительство.
Еще ни разу с начала революции обстановка в России не была столь благоприятна для союзников, и этому способствовали те вопиющие условия мира, которые немцы навязали русским… Если правительство его величества не хочет немецкого господства в России, я умоляю вас не упускать этой возможности…На телеграмму ответа не последовало. Зато стали приходить тревожные письма от жены, похожие на то, в голубом конверте, которое он получил сегодня, 15 августа. И Локкарт записал:
Не успел я опомниться, как оказался втянутым в движение, которое, какова бы ни была его первоначальная цель, теперь направлено не против Германии, а против фактического правительства России.Пытаясь разобраться, что же произошло, почему он, метавшийся между двумя странами и друживший с Робинсом, взял теперь курс на авантюру в России, Локкарт грешил против истины, сваливая вину на министерство иностранных дел, не внявшее его советам. Уинстон Черчилль — непосредственный шеф специального уполномоченного английского военного кабинета — отнюдь не питал симпатий к большевизму, и Ленин разгадал его сразу, назвав величайшим ненавистником Советской России. А премьер-министр Великобритания хитроумный Ллойд Джордж? Разве мог он кого-либо, и тем более Ленина, обмануть двуличной, фарисейской игрой в либерализм и миролюбие? Нет, лидер английских либералов был волком в овечьей шкуре и отличался от Черчилля разве только тем, что тот действовал более прямо и открыто. Локкарт грешил и против своей совести. Честно говоря, обвинять он должен был прежде всего самого себя. Страсть к авантюрам составляла его вторую натуру. Он с юности был готов ввязаться в любую авантюрно-детективную историю и стать ее главным двигателем. Чтобы столкнуть его с орбиты, нужны были мощные противоборствующие силы. А вместо них на пути все время встречались такие, которые продолжали толкать в заданном направлении. И лучшее свидетельство того, что жизнь Локкарта могла сложиться только так, а не иначе — его собственноручные записи, исповедь перед самим собой. В детстве и юности Локкарт слышал рассказы людей, близко стоявших к семье, о поездках в Африку, Австралию, Индию, Индокитай, на Малайю, на загадочные острова Тихого и Индийского океанов, куда английские колонизаторы импортировали насильственную «цивилизацию» и законы белых джунглей. Именно на подобных путешествиях и воспитывался Локкарт-авантюрист, писавший о себе:
В моей бурной жизни случай играл неподобающую ему крупную роль. Я сам виноват. Я никогда не пытался стать господином своей судьбы и всегда поддавался воздействию импульса наиболее сильного в данный момент. Пока счастье мне благоприятствовало, я с радостью принимал его дары. Когда оно отстранялось от меня, я переносил его немилость без жалоб. Мне знакомы часы раскаяния и сожаления… Разочарования не исцелили меня от романтики, которой заражена моя кровь. Я подчас сожалею, что совершил некоторые поступки, но угрызения совести испытываю только по поводу того, чего не сделал…Образование Локкарт получил в Берлине и Париже. Упорно изучал языки. Преклонялся перед творчеством Гейне, чье «Лирическое интермеццо» знал наизусть, и сам писал стихи. В Берлине увлекся дочерью офицера германского флота. Катался с ней при свете луны на парусной лодке в Вендзее. Вздыхал над стаканом пильзенского пива на террасе кафе в Шлахтензее. Своей избраннице он напевал самые модные сентиментальные песенки Вены и Берлина.
После трехлетнего пребывания за границей я вернулся в Англию, чтобы приступить к подготовке к экзамену на должность государственного чиновника в Индии…И вдруг все приняло совсем неожиданный, но отнюдь не неприятный оборот. В рождественскую ночь ему показали депешу из Петербурга, извещавшую, что русское правительство согласилось на его назначение вице-консулом в Москву. И новые чувства нахлынули на Локкарта. Россия — это, пожалуй, не хуже, чем Индия или Малайя. Страна загадок! Русские боярыни… Русские цыганки… Русские тройки… И освященный веками, хранящий глубокие тайны московский Кремль с Царь-пушкой и Царь-колоколом. Да, новое назначение его вполне устраивало!
Москва… В уме моем промелькнула одному мне изо всех чиновников в то время известная Россия. Россия романов Мерримена, с приключениями, опасностями и романтикой… Мое прибытие в Москву совпало с приездом английских нотаблей[9], которых русское правительство пригласило в 1912 году посетить обе столицы. Еще до того, как депутация добралась до Москвы, некоторые члены ее были вынуждены вернуться восвояси, не вынеся тягот петербургского гостеприимства. Оставшимся, в том числе и мне, предстояло еще справиться со значительно более тяжеловесным московским… На третий день оно завершилось исполинским банкетом у Харитоненки, московского сахарного магната… Харитоненки жили в большом дворце напротив Кремля, на правом берегу Москвы-реки…Локкарт горестно вздохнул. Если ему не изменяет память, обед начался, когда вице-консул был уже сыт по горло холодными закусками, и продолжался почти до полуночи. С ним вряд ли совладал бы и сам Гаргантюа! Но и на этом лукуллов пир не кончился: предстояло сидеть до утра, чтобы осилить ужин.
После обеда — танцы и музыка, потом — бал, затем — на тройках с меховыми полостями на Стрельну, по Тверской, мимо Брестского вокзала, мимо знаменитого ночного ресторана «Яр» — в Петровский парк. Выпивали и закусывали и во дворце ресторана «Стрельна»… Там хлопали пробки из-под шампанского и восхитительно пел цыганский хор… Там все высшие сановники, все миллионеры Москвы.Он вспомнил мелодию романса, который надрывно пела молодая цыганка. Вскоре красавица спела только ему одному все свои песни. Локкарту взгрустнулось. Исчезла та Россия!.. Исчезла навеки.Ты сидишь одиноко и смотришь с тоской,Как печально камин догорает…
Я, разумеется, не мог продолжать жить в «Метрополе», отнюдь не рассчитанном на вице-консула с годовым окладом в триста фунтов. Одна неделя пребывания в «Метрополе» обошлась мне больше месячного жалованья. Жить здесь дальше стало невозможно. Кроме того, необходимо было изучить русский язык. Поэтому я поселился в одной русской семье… Хозяйкой дома была вдова Александра Эртеля, русского романиста, друга Толстого.Здесь-то и состоялось первое знакомство Локкарта с Борисом Савинковым. Главарь русских заговорщиков-террористов скоро завоевал дружеское расположение склонного к авантюрам британского вице-консула. Но, разумеется, Локкарт на всякий случай собрал о Савинкове информацию по разведывательным каналам. Полученные сведения говорили в пользу Бориса Викторовича. За покушения на русского царя и царских министров Савинков сидел в камере смертников Севастопольской военной тюрьмы. Однако из приготовленной для него петли выскользнул накануне казни. Это было в 1908-м. Его вывез из Севастополя отставной флотский лейтенант Никитенко. На третьи сутки одномачтовый бот доставил их на румынский берег, в Сулин. Спаситель Савинкова вскоре стал его очередной жертвой. Менее чем через год Савинков послал его в Россию для убийства Николая II, великого князя Николая Николаевича и премьер-министра Столыпина. Провокатор из царского казачьего конвоя выдал Никитенко жандармам прежде, чем тот успел выполнить задание. Храброго черноморца повесили, а Савинков вышел сухим из воды и принялся подбирать исполнителей новых террористических планов, вычеркнув Никитенко из списков, известных только самому главарю. Имя Никитенко он потом не упоминал нигде. У Савинкова могли бы брать уроки конспирации любые заговорщики. Во всех случаях жизни он был азартным игроком и, кроме организации политических убийств и диверсий, увлекался женщинами, скачками, игрой в рулетку. И то, и другое, и третье он хладнокровно бросал, когда остывали страсти, и никогда не вспоминал ни о брошенных женщинах, ни о деньгах, выкинутых на ветер в тотализаторе или в казино. В Монте-Карло, по слухам, он проиграл за несколько ночей все партийные средства — пятнадцать тысяч золотом, но, нисколько не смутившись, пустился в сомнительные аферы, добыл новые деньги и стал завсегдатаем парижских увеселительных заведений. Без шампанского и бренди, без кабаре и дансинга, без азартной игры и шансонеток у него не проходил ни одни день, а ему все казалось мало. Этот человек сразу заинтересовал Локкарта.
Савинков мог ночи напролет просиживать за бутылкой бренди и вырабатывать планы на следующий день только для того, чтобы при наступлении его поручить их осуществление другим… Он так долго прожил среди шпионов и провокаторов, что, подобно герою одного из его романов, в конце концов сам не мог разобраться толком, кого он, в сущности, обманывает — врагов или себя самого… Как и многие русские, он был пламенным оратором, умевшим гипнотизировать слушателей. Мельком ему удалось ослепить даже Черчилля, который узрел в нем русского Бонапарта. К сомнительным чертам его характера относилась жажда наслаждений, которой он подчинял огромное честолюбие. Главный недостаток у него был тот же, что и у меня: лихорадочные приступы охоты к работе, перемежающиеся длительными интервалами лени.Но не суждено было сбыться «романтическим» мечтам Локкарта… Дипломатическая карьера его в царской России прервалась самым неожиданным и до некоторой степени скандальным образом.
В то время, когда Россия приближалась к последнему акту своей трагедии, надвигалась небольшая трагедия и в моей личной жизни… Несколько месяцев тому назад я сблизился с одной русской еврейкой, с которой случайно познакомился в театре. Об этом пошли всевозможные сплетни. Сплетни дошли до нашего посла. Сэр Джордж Бьюкенен[10] вызвал меня к себе и во время прогулки учинил мне по этому поводу допрос… Он рассказал мне кое-что из собственной жизни… Я был поистине растроган, и мы расстались взволнованными… Вернувшись в Москву, я принял торжественное решение отречься от своих заблуждений. Я обещал и сдержал свое слово… на протяжении трех недель. Затем раздался телефонный звонок… и я погиб. Это был конец всему. Я нарушил данное слово…В начале сентября 1912-го основательно подмочивший свою дипломатическую репутацию Локкарт покинул Москву. Но после большевистской революции Локкарт снова понадобился: ни Форин-оффис, ни военный кабинет, встревоженные тем, что происходит в России, не могли без него обойтись. Нужен был человек, знавший Россию и способный проникнуть в самую гущу стремительных событий.
В начале января мне было сообщено, что я буду командирован во главе чрезвычайной делегации, отправляемой в целях поддержания неофициальных связей с большевиками. Я должен был пуститься в путь на том же самом крейсере, который везет сейчас в Англию сэра Джорджа Бьюкенена. Данные мне инструкции были чрезвычайно расплывчаты и неопределенны. Ответственность за успешное установление связей с большевиками возлагается на меня. Никаких специальных полномочий мне дано не будет. Если же большевики предоставят мне те привилегии, которые обычно предоставляются посланникам, то в Англии соответственным образом отнесутся к Литвинову, которого большевики уже назначили послом в Лондоне. Возложенная на меня задача была необычайно трудна, но я принял ее без колебаний.
В первые дни моего пребывания в революционном Петрограде я познакомился с Рэймондом Робинсом, главой американской миссии Красного Креста в России. Робинс мне чрезвычайно понравился и на протяжении четырех месяцев мы с ним ежедневно, чуть ли не ежечасно общались…Это общение благотворно подействовало на Локкарта, и кто знает, как сложились бы события, если бы Робинса, как «обольшевичившегося», четыре месяца спустя не отозвали в Штаты. Робинс со всеми подробностями рассказывал Локкарту о русских встречах и впечатлениях. В чине майора он приехал в Россию летом 1917-го, когда страну потрясала революционная буря. Он решил самым добросовестным и скрупулезным образом выполнять оба задания: официальное — быть заместителем начальника миссии Красного Креста и неофициальное — агентом разведывательного отдела армии Соединенных Штатов. Однако по мере пребывания в России Робинс все более отдавал предпочтение первому, пренебрегая вторым. Он был тогда уже немолод, но, несмотря на свои сорок три года, отличался юношеской подвижностью и энергией. Все в нем бурлило, как в стране, где была аккредитована американская миссия. Многое в России импонировало американцу, его убеждениям и характеру. Он был воинствующим либералом и борцом против всяческой реакции, тупости и солдафонства. Его считали фантазером, и это очень вредило репутации бизнесмена. Правоверный член республиканской партии полковник Вильям Томпсон, возглавлявший вначале миссию Штатов в России, принял известие о назначении к нему в заместители Робинса без особого энтузиазма. Он был достаточно наслышан о странном поведении чудака, который сочетал карьеру бизнесмена с хлопотами по части ночлежных домов и богаделен. Но, как ни странно, вскоре человек консервативных убеждений — полковник Томпсон и его подчиненный майор Робинс сошлись и даже подружились. Робинс не принял на веру выводы посла Френсиса о том, что в России просто бунтует чернь, инспирируемая немецкими агентами. Пока Френсис собирал сплетни в придворных кругах и околачивался в петроградских гостиных, Робинс решил побывать в действующей армии, в городах и селах, своими глазами разглядеть, что же на самом деле творится в России. Его видели и на заводах. Он спорил с представителями многочисленных русских партий и выступал на митингах. Трясся в завшивленных теплушках и терпеливо, часами стоял в хлебных очередях. Робинс хотел узнать Россию снизу, чтобы получить право взглянуть на нее сверху. Обнаружив в Поволжье огромные запасы гниющего на складах зерна, которое не на чем было доставить в голодающие центры страны, американец собрал флотилию барж, заручился помощью местных Советов и добился, что хлеб пошел вверх по реке в Москву и Петроград. Он убедился, что правительство самовлюбленного адвоката Керенского — власть на бумаге, а подлинная власть — Советы рабочих и солдатских депутатов. Вернувшись в Петроград, он доложил обо всем Томпсону, который, к его удивлению, одобрил сделанные им выводы. И они решили, несмотря на риск, активно вмешиваться в положение дел, вынуждая Керенского признать Советы и договориться о продолжении войны с Германией. Они были убеждены, что любая власть в России должна оставить ее в антигерманской коалиции. Потом Робинс встретился с Керенским. Видел, как он беспомощно искал выхода и ничего не предпринимал, а Петроградский Совет, опору которого составляли большевики, без ведома и участия Керенского отдал приказ о мобилизации рабочих и матросов Балтийского флота на защиту завоеваний революции против мятежных дивизий нового главнокомандующего русской армией генерала Корнилова. — Советы стали той силой, которая победила Корнилова, — говорил Робинс, знакомя Локкарта с обстановкой в России. — С Советами приходится считаться, как с фактической властью. Робинс с увлечением рассказывал Локкарту о встречах с Лениным. Невысокий коренастый вождь красных произвел на американца неотразимое впечатление. Робинс все больше убеждался, что Ленин — человек действия, а не красивых слов. И действия его строго рассчитаны и целесообразны. Робинс решил, что даже если придется оставить свое мнение при себе, он никогда не позволит учинить какую-нибудь пакость русским, которые пришлись ему по душе, и особенно Ленину, возглавившему самую мощную революцию, способную перевернуть мир. Локкарт не мог не согласиться с тем, что Ленина следует поставить на первое место среди самых больших политических деятелей эпохи. Ленин даже внушал ему симпатию. Однако британский уполномоченный не собирался забывать инструкций, которые получил при напутствиях в красную Россию. Собрав достаточно сведений о Ленине и зная, что именно ему, а не кому-либо другому принадлежит ведущая роль в определении политики большевистской России, Локкарт начал визиты не с Ленина, а с Троцкого, только что назначенного наркомом по иностранным делам. Раз между Лениным и Троцким идет какая-то борьба, надо выяснить возможность ее обострения и использовать в интересах британского правительства. Надо усилить оппозицию и расколоть красных.
Первые двенадцать дней моего пребывания в Петербурге были заполнены бесконечными переговорами с Чичериным[11] и со штабом английского посольства. 15 февраля в Министерстве иностранных дел я встретился с Троцким.Локкарт получил двухчасовую аудиенцию у Троцкого в Смольном сразу же после того, как он вернулся из Брест-Литовска. Британский уполномоченный уже знал от военно-морского атташе Кроми, что Троцкий в Брест-Литовске не выполнил прямой директивы Ленина — подписать мир. Выступая на мирной конференции, он кричал: — Ни войны, ни мира! Он заявил немцам, что русская армия не может больше воевать и продолжает демобилизацию. — Мы прекращаем войну, но отказываемся от подписания мира! — заносчиво воскликнул Троцкий, удивив даже видавших виды германских генералов. Председательствующий на конференции генерал Гофман счел момент вполне подходящим для прекращения игры в дипломатию и предложил советским делегатам отправляться домой. Троцкий демонстративно удалился, выкрикнув напоследок: — Мы уйдем, но хлопнем дверью так, что содрогнется вся Европа! Когда это узнал Ленин, он возмутился авантюристической позицией Троцкого, а его лозунг «Ни войны, ни мира!» назвал безумием, если не хуже. Чтобы окончательно решить вопрос о возможностях Троцкого, Локкарт считал необходимой встречу с Лениным. К этому времени штат Британского посольства уехал из Советской России.
1 марта я был принят Лениным в Смольном… Комната, в которой меня принял Ленин, содержалась не слишком богато — вся обстановка ее состояла из маленького стола и нескольких простых стульев. Я видел Ленина в первый раз. Ничто в его наружности, в коренастой фигуре с высоким лбом, слегка вздернутым носом, русыми усами и бородкой не свидетельствовало о сверхчеловечности… Но уже из первого свидания с Лениным я вынес впечатление колоссальной силы воли, решимости… На протяжении последующих месяцев Лондон неоднократно рекомендовал мне расследовать вопрос о резких противоречиях между Лениным и Троцким, на которые наше правительство возлагало большие надежды. Но мне достаточно было первой беседы с Лениным, чтобы уяснить себе происхождение этих противоречий… Троцкий был так же не способен равняться с Лениным, как блоха со слоном.Потом Локкарт отправился на свидание с Френсисом и Нулансом в Вологду.
Там я убедился, что познания Френсиса в области русской политики равнялись нулю… Милейший Френсис не в состоянии отличить левого социалиста-революционера от картошки… За покером этот старый господин перестал быть ребенком. Мы играли долго, и он забрал у меня все деньги…На совещании послов в Вологде обсуждался вопрос об интервенции в России, и Локкарт без колебания согласился с Нулансом, который вел заседание. По возвращении из Вологды Локкарт узнал, что мятеж чехословацких генералов Гайды и Сыровы против Советов начался именно так, как договорились он, Френсис, Нуланс и Нокс[12] — в один и тот же день — 28 мая и на всем протяжении Транссибирской магистрали. Закулисные маневры союзников грозили оставить Локкарта не у дел, если он не сориентируется и не займет определенную политическую позицию.
До сих пор я избегал всяких налагающих какие-либо обязательства ответов, тем более, что знал, до какой степени я окружен провокаторами.Но когда интервенция союзников стала делом решенным, а на Дон и Кубань стягивались крупные силы Донской и Добровольческой армий для удара против большевистских центров, время действовать пришло само собой. Возможность признания Советского правительства отпала. На повестку дня встал вопрос об организации взрыва изнутри. К тому времени под рукой у Локкарта уже был Рейли. Казалось, сама судьба столкнула их друг с другом. Локкарт, наслышанный о Рейли, видел в нем способного и энергичного исполнителя своего плана, но Рейли, как видно, претендовал на большее.
7 мая… в шесть вечера Карахан[13] позвонил мне по телефону. Он рассказал, что несколько часов назад в Кремль явился английский офицер. На вопросы о его личности он отвечал, что прислан Ллойд Джорджем для получения подробных сведений о целях и идеалах Советского правительства. Английское правительство считало-де свою информацию недостаточной… На следующий день этот новый офицер явился ко мне и признался, что был в Кремле у Бонч-Бруевича… Столь драматически выступивший на сцену человек был знаменитый Сидней Джордж Рейли, звезда английской разведки и контрразведки, прославившийся вслед за тем во всем мире, как образцовый английский шпион.Лейтенант Сидней Джордж Рейли носил форму офицера британской военной авиации, официально числясь по военно-воздушному ведомству военного кабинета «правительства его величества». В случае нужды он мог бы немедленно предъявить чекистам диплом об окончании Королевской авиационной школы и удостоверение инструктора советской военной авиации Рейза. По внешности Рейли походил на молдаванина и без труда подделывался под одесский жаргон. Родился он в 1874 году не то в Одессе, не то в Клонмеле, в Ирландии. Рейли писал в шифрованном донесении:
Было очень важно, чтобы моя русская организация знала не слишком много и чтобы ни одна часть ее не могла выдать другую. Поэтому я остановился на системе «пятерок», при которой каждому участнику известны только четыре лица. Я сам, находясь на вершине пирамиды, знаю всех, вернее, все фамилии и адреса. Меня не знает никто. Таким образом, в случае провала организация в целом не может быть обнаружена.Рейли стал частым гостем Локкарта, заполнив собою ту пустоту, которая образовалась после того, как Робинс был отозван в Штаты. Робинс не скрывал симпатий к большевикам, Рейли был столь же откровенен в высказывании антипатий. — Вы чего-то выжидаете, Локкарт, — сказал он во время одной из встреч. — А надо действовать, черт возьми, пока американцы всерьез не взялись за эту незадачливую страну. Французы успели нас опередить. А вы заигрываете с красными. — Вас кто-то неправильно информировал, мистер Рейли, — сдержанно сказал Локкарт, с интересом наблюдая, сколько злобы против красных затаил этот худощавый и длиннолицый хмурый человек. Рейли презрительно взглянул на Локкарта исподлобья, и на бледно-смуглом лице промелькнула брезгливая усмешка. — Я не нуждаюсь в чьей-либо информации. Я добываю ее сам. Вы уподобляетесь в нерешительности Керенскому, забывая, чем это кончилось для него. Вы якшались с сентиментальным либералом Робинсом, а вам надо было брать пример с человека дела — Савинкова, который, надеюсь, вам хорошо знаком. — Какие же у вас планы, мистер Рейли? — осторожно осведомился Локкарт. — Если корсиканский лейтенант артиллерии мог растоптать догорающий костер французской революции, почему бы лейтенанту британской авиации и агенту «Интеллидженс сервис» не наступить ногой на головешки красного русского костра?.. — Но у Наполеона была армия. У вас ее нет, — язвительно заметил Локкарт. — Она у меня будет, и вам придется быть в этой армии начальником штаба… В голосе Рейли послышалось раздражение. Но это, пожалуй, было лишним. Локкарта не требовалось уговаривать. Тем более не следовало ему угрожать. Рейли оказался для него той фигурой, окруженной ореолом шпионско-заговорщической романтики, о которой он давно мечтал. Ради того, чтобы заполучить Рейли себе в помощники и этим добиться явного преимущества перед Нулансом, Гренаром, Лавернем и Френсисом, ставшими вместе с ним, Локкартом, во главе заговора против Советской России, специальный уполномоченный британского военного кабинета был готов пойти и на то, чтобы возложить на Рейли разработку деталей предстоящего дела. Не следует сковывать инициативу этого ловкого шпиона и энергичного организатора — надо ее подхлестывать и направлять. И не нужно мешать честолюбивым стремлениям Рейли поставить себя как будто на первый план. Когда дело будет выиграно, Рейли нетрудно и осадить, указать ему его истинное место. Рейли и Савинков вдвоем представляли силу. Локкарт мог опереться на нее в давно вынашиваемых тайных планах. Это не болтливые демагоги вроде Керенского и Троцкого! Да, этих людей послала Локкарту сама судьба! Рейли вскочил со стула и заходил по комнате. — Уничтожить Советы и большевизм — сейчас для меня самое важное дело, и я готов служить ему всем, чем только могу. Закурив сигару, Рейли продолжал излагать свое кредо: — Даже немцев можно пустить в Москву… Ведь здесь, в Москве, растет и крепнет самый страшный враг рода человеческого. Если цивилизация не успеет задушить чудовище, пока еще не поздно, оно в конце концов одолеет цивилизацию. Я думаю, что союзникам надо немедленно заключить с Германией мир и войти в союз с кайзером против большевистской угрозы. — Но немцы делают свое дело, — заметил Локкарт. — Они заняли Прибалтику, Белоруссию, Украину, Крым, часть Закавказья и прибирают к рукам Донбасс. — К Закавказью и Донбассу, — ответил Рейли, — их допускать, конечно, не следует. Там нефть и уголь. А в других губерниях пусть себе наводят порядки, пока не вмешаемся мы. Вот поэтому надо не мешкать, как это делаете вы, а действовать. — Я уже это, кажется, делаю, — Локкарт недовольно нахмурился. — Вам, надеюсь, известны мои переговоры с Савинковым и белыми генералами? — Надо ускорить события, — отрезал Рейли. — Любой ценой нужно истреблять заразу, которая завелась в России. Мир с Германией! Да-да! Мир с кем угодно, хоть с дьяволом! Есть только один враг! Все человечество должно объединиться в священный союз против большевиков! Чем скорее вы это поймете, тем лучше… Рейли ушел, дав понять Локкарту, что в следующий визит надеется услышать что-нибудь более определенное и решительное. А Локкарт не нуждался в том, чтобы его подталкивали. Он действовал, и действовал решительно.
Гикс служил посредником между мною и врагами большевиков. Они были представлены в Москве так называемым «Центром», имеющим левое и правое крыло, а кроме того, «Лигой спасения России», созданной Савинковым. Между этими двумя крыльями происходили постоянные распри. Центр находился в тесной связи с белыми армиями на юге России, генералы которых недоверчиво относились к Савинкову. Я получил в то время письмо от генерала Алексеева, где он заявлял, что скорее согласился бы действовать совместно с Лениным или Троцким, чем с Керенским и Савинковым.Локкарт предпочитал умалчивать о другой стороне своей деятельности, не доверяя ее даже дневнику. Она распространялась на небольшие миссии, рассеянные по России, с которыми он поддерживал связь, и на секретную агентуру, поставлявшую шпионские сведения обо всех без исключения политических группах, действующих в стране, обо всех военных формированиях. И капитан Гикс вовсе не ограничивался посредничеством между Локкартом и враждебными большевизму группами. Нередко он выполнял задания, о которых не принято распространяться даже в узком кругу. Еще в марте Гикс в сопровождении капитана Уэбстера из американского Красного Креста отправился в разведывательное турне по Сибири. На руках у Гикса было письмо Троцкого, предлагавшее местным Советам оказывать англичанам всяческое содействие. Локкарт стал теперь более откровенно разговаривать с агентами белогвардейских генералов. Отпала необходимость изворачиваться и отделываться пустыми обещаниями. Союзные правительства решили вмешаться в русские дела. К Архангельску и Владивостоку уже шли первые военные транспорты с десантными войсками.
Я окончательно солидаризовался с белыми лишь по получении формального извещения моего правительства… Когда 4 июля открылся V съезд Советов, положение было до того обострено, что приходилось ждать взрыва.Сидя в Большом театре в золоченой директорской ложе бенуара и наблюдая за ходом съезда, Локкарт находился в том состоянии, когда нервы натянуты до предела. Рейли не появился, а это означало, что он занят каким-то делом большой важности, о котором не счел возможным информировать даже Локкарта. Он только намекнул накануне, что грандиозный взрыв подготовлен и последует как раз в то время, когда все большевистские руководители будут находиться в Большом театре. — Нет-нет, — успокоил он Локкарта. — Я имею в виду вовсе не взрыв бомбы. Бомба — это слишком кустарно! Можете без опаски сидеть в своей ложе. Там услышите кое-что погромче, чем взрыв динамитной хлопушки. Локкарт пристально разглядывал в бинокль все, что происходит в зале и на сцене. Зал был полон людьми в поношенных пиджаках и куртках, гимнастерках и косоворотках, которые плохо гармонировали с раззолоченной лепниной и бархатом лож. Пока все было спокойно. Свердлов, правда, то и дело утихомиривал левоэсеровских ораторов, обвинявших Совнарком и Ленина во всех смертных грехах. Когда они захлебываясь кричали с трибуны, им громко аплодировали сторонники. На эту группу чаще других направляли бинокли генерал Лавернь и другие представители союзнических миссий, сидевших в той же ложе справа от сцены. Но особое внимание привлекала женщина за столом президиума.
По правую руку от Свердлова в президиуме сидела тридцатидвухлетняя представительница партии левых эсеров Мария Спиридонова, скромно одетая, с гладко зачесанными волосами и в пенсне. 6 июля к пяти часам вечера Рейли принес в ложу последние новости: театр оцепили красные латышские части, все выходы заняты, на улицах вооруженные столкновения. Рейли и французский агент, проверяя содержимое своих карманов, одни бумаги рвут на мелкие клочки и засовывают под обшивку кресел, другие судорожно глотают.Рейли вскоре вышел. Он был совершенно спокоен, и только веко левого глаза чуть подергивалось: тик не смогли подавить даже железные нервы этого человека. Но когда Рейли через полчаса вернулся в ложу, Локкарт при первом взгляде на него понял: произошло что-то важное. На выбритом до синевы продолговатом лице бледность проступила заметнее обычного. Наклонившись к Локкарту, он торопливо шепнул, что намеченного взрыва не будет. — Эти идиоты, как всегда, ударили не кулаком, а растопыренными пальцами, — сказал Рейли. — Они пристрелили в три часа Мирбаха, прежде чем боевой отряд успел подойти к театру, захватить чекистский штаб, почтамт и Центральную телефонную станцию. Они должны были ворваться в театр и арестовать большевистских делегатов. Латышские части опередили этих болванов. Чекисты начали аресты. Кроме того, они обнаружили адскую машину, подложенную позавчера под сцену. Вряд ли теперь что-нибудь получится. Надо было начинать отсюда, с верхушки… И бить всюду в одно и то же время. Заседание съезда было прервано. Латышские стрелки у всех выходов и в коридорах тщательно проверяли документы. Делегатов-большевиков они направляли на Малую Дмитровку. Всех левых эсеров задерживали, подозрительных лиц, проникших в театр, сотрудники ВЧК тут же арестовывали. Была задержана и вместе со всеми сообщниками препровождена обратно в зал Мария Спиридонова. Подтянутые и вежливые латыши не выпустили из театра ни одного левого эсера. Кое-кто попытался было вытащить наганы и браунинги, но оружие отобрали прежде, чем раздался хотя бы один выстрел. — Задерживаетесь до особого распоряжения. Оружие немедленно сдать! — непреклонно повторяли латышские стрелки. Локкарта, Рейли и других иностранцев, вопреки их ожиданиям, выпустили из театра после проверки документов. Рейли выручил английский паспорт на имя сэра Рейза. В столице на многих улицах, задернутых туманом, продолжалась беспорядочная пальба… На другой день вечером Рейли пришел к Локкарту против обыкновения небритый и в необычном наряде. На нем была новенькая черная кожаная куртка, такой же картуз с красной звездой и защитные галифе с кожаными леями. Усмехнувшись, он протянул Локкарту удостоверение в клеенчатой обложке. — Не пугайтесь, мистер Локкарт, я вас пока не арестую. Это со временем сделают агенты Дзержинского, если вы будете работать бездарно и провалитесь. Не думаю, что вам удастся и тогда сохранить голову на плечах. Локкарт с интересом рассматривал искусно подделанное удостоверение, оформленное по всем правилам и снабженное гербовой печатью Всероссийской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Оно гласило, что предъявитель Сидней Георгиевич Релинский — сотрудник секретного отдела Петроградской губчека и ему предоставлено право доступа во все советские учреждения, включая Народный комиссариат по военным делам и Штаб Красной Армии. Рейли был прирожденным разведчиком. Этот человек мог скрывать мысли и чувства даже от самых близких и принимать любое обличье в зависимости от обстановки. Военную выправку и выдержку офицера английской секретной службы Сиднея Джорджа Рейли сменяла быстрая, почти бесшумная походка никому не известного мистера С. «Турецкий и восточных стран негоциант» господин Массино — завсегдатай петроградского ресторана Палкина, закрытых кафе, тайных игорных клубов и обладатель тисненных золотом визитных карточек мигом перевоплощался в «идеологически выдержанного», сурового сотрудника Петроградской губчека Релинского. Корректного и сухого сэра Рейза сменял элегантный, напомаженный месье Константин и еще некто, чье имя знал только сам Рейли. И мало кому было известно, когда и как Рейли начал работать в «Интеллидженс сервис». Даже когда пришлось столкнуться с германской контрразведкой, Рейли не знал осечки. В самый разгар войны он в облике офицера немецкого флота сумел проникнуть в германское адмиралтейство, добыть и переправить в Лондон секретнейший код кайзеровских военно-морских разведчиков. Попыхивая сигарой, Рейли спокойно рассказывал Локкарту о событиях последних двух дней: — Операцию по устранению графа Мирбаха провели в основном удачно, но слишком рано. Ленин, Свердлов и Дзержинский успели поднять на ноги всех, а левые эсеры опоздали с восстанием. Сегодня к обеду особняк Морозова в Трехсвятительском разгромили артиллерийским огнем. Берзин выдвинул орудия на прямую наводку, и руководителям восставших пришлось ловить красные снаряды, попадавшие прямо в окна штаба. Отряд Попова разбежался. Часть сдалась в плен, а сам командир скрылся. Захваченного в плен Дзержинского люди Попова не успели или побоялись прикончить, и латыши его освободили, Ленину удалось овладеть положением во всей Москве. — Значит, так тщательно подготовленный путч провален? — спросил Локкарт. В глубине души он испытывал нечто вроде злорадства. Так им и надо за то, что хотели провести авантюру без него… — А как за пределами столицы? — осведомился он у Рейли. — Правые эсеры тоже дали маху, — ответил «сотрудник Петроградской губчека». — Восстания в городах Верхней Волги подавлены прежде, чем их успели поднять. В Ярославле власть со вчерашнего дня захватили люди Савинкова, которыми командуют полковники Перхуров и латыш Гоппер. Советских активистов расстреляли, повесили и утопили в Волге. Но вряд ли савинковцы выдержат в одиночку. По распоряжению Ленина туда двинуты Интернациональный отряд и бронепоезд. Дана команда приготовиться для отправки в Ярославль шестому Тукумскому латышскому стрелковому полку в Петрограде. Мобилизуются красные активисты. Но они в военном отношении неопытны… Локкарт пришел к выводу, что в планах свержения Советской власти изнутри допущен весьма серьезный просчет: не были приняты меры, если не к переходу на сторону мятежников, то хотя бы к нейтрализации латышских воинских частей, прошедших фронтовую школу в жестоких боях на Северо-Западном фронте и проникнутых большевистским духом. — Я свяжусь с Кроми и другими агентами и буду зондировать почву в этом направлении, — сказал Локкарт. Собеседники расстались вполне довольные друг другом, договорившись поддерживать связь и с Савинковым, наиболее решительным и энергичным из всех противников большевизма в России, с которыми им приходилось встречаться до сих пор. Так же, как и Рейли, Борис Викторович Савинков всегда старался оставаться в тени. Худощавый, облысевший брюнет с продолговатым иссиня-бледным лицом, большим морщинистым лбом и стриженными по-английски усиками, он умел гипнотизировать непроницаемым взглядом холодных серо-зеленых глаз. По его приказу террористы «Союза защиты родины и свободы» шли на верную смерть. В своем почти неизменном защитном сюртуке, красных гетрах и лакированных ботинках Савинков чем-то напоминал высокопоставленного иезуита с вкрадчивыми манерами и отнюдь не лишенного склонности к пороку. Савинков, приехав в 1918 году с Дона, так же как и Рейли, применил в широко разветвленной организации систему изолированных друг от друга «четверок». Это позволяло савинковцам совершать диверсии и террористические акты, ускользая от полного разгрома при провале одной или нескольких «четверок». Первый ощутимый удар от ВЧК Савинков получил в ночь на 31 мая 1918 года в Москве, в квартире 3 дома 9 по Малому Левшинскому, где арестовали тринадцать бывших офицеров лейб-гвардейских полков — участников «Союза защиты родины и свободы». У них обнаружили вырезанные из визитной карточки картонные треугольники, с четко выписанными загадочными буквами «ОК». Однако система «четверок» спасла организацию, Савинкова и других ее главарей, которым удалось скрыться. Борису Викторовичу помогало также щедрое финансирование организации. Он был связан с дипломатами Нулансом, Гренаром и Лавернем, получал от них крупные суммы, не забывая брать и у Рейли и у Френсиса. Савинкову никогда не хватало денег — слишком широки были его планы: убийство Ленина и других большевистских руководителей; восстания в Ярославле, Вологде, Рыбинске, Муроме и других приволжских городах; соединение с англо-французским десантом на Севере России и белым чехословацким корпусом на Востоке; превращение Верхней Волги в базу наступления антисоветских сил на Москву и, наконец, захват самой столицы. Савинков отнюдь не гнушался и немецкой ориентации. Это нужно было на случай провала союзников. С немцами в конце концов тоже ведь можно столковаться! Для борьбы с большевиками Борис Викторович мог вступить в коалицию даже с самим дьяволом. Локкарт уже обдумывал план финансирования Савинкова. Но он еще не успел что-либо предпринять, как произошло нечто совершенно неожиданное.
15 августа ко мне явились посетители, приход которых мог привести к более серьезным политическим последствиям. Я сидел за завтраком, когда раздался звонок и горничная доложила, что меня желают видеть два латышских господина. Один из них, пониже ростом, оказался бледным молодым человеком по фамилии Шмидхен. Другой — Берзин, высокий, богатырского сложения, с резкими чертами лица и холодными, как сталь, глазами, отрекомендовался командиром одного из латышских полков… Шмидхен принес мне письмо от Кроми… Я всегда опасался провокаторов и поэтому внимательно осмотрел письмо, но оно было действительно написано рукою Кроми… В письме Шмидхен рекомендовался как человек, услуги которого могут быть полезны[14].Локкарта успокоило поручительство британского военно-морского атташе в Петрограде. Чрезвычайно осторожный, он вручал рекомендательные письма только самым надежным, проверенным людям, которые уже работали на английскую разведку и доставляли важные сведения, подтверждавшиеся при проверке. После событий 6 и 7 июля Локкарту не давал покоя призрак учреждения, размещенного в доме 11 по Лубянке. С этой проклятой ЧК надо быть начеку. И как ни приятна неожиданная встреча с двумя латышами, которые как бы предвосхитили его намерение прозондировать почву среди латышских командиров, Локкарт держался сверхосторожно. Он справился о цели визита. Шмидхен объяснил, что хотя латыши и поддерживали большевистскую революцию, но они не намерены более сражаться за Советскую власть. У них теперь только одно желание — вернуться на родину. Однако она оккупирована немцами… Поэтому они хотели бы столковаться с союзниками насчет освобождения Латвии. У них нет охоты сражаться на Архангельском фронте против генерала Пуля, и они перебегут к нему, если их туда направят. Может ли Локкарт добиться у Пуля, чтобы их не расстреляли союзники?
Это предложение заслуживало внимания и было понятно. Я посоветовал им самим послать кого-нибудь к генералу Пулю. В этом отношении я могу оказать им содействие. Мы сговорились, что они придут завтра… Я переговорил с французским консулом генералом Гренаром и военным атташе генералом Лавернем, и мы пришли к выводу, что предложение латыша является, по всей видимости, искренним, и особого вреда от того, что мы направим этих людей к Пулю, вероятно, не будет… Гренар настоятельно советовал вступить в переговоры с Берзиным, избегая, однако, всего, что могло скомпрометировать нас самих…
На следующий день я снова встретился с Берзиным и Шмидхеном и направил их к Рейли с запиской следующего содержания: «Предъявителя сего, имеющего сделать важное сообщение генералу Пулю, прошу пропустить через английские линии». Через два дня Пуль довел до моего сведения, что переговоры прошли гладко и у латышей нет желания быть запутанными в крушении блоков. Рейли сообщил нам, что мог бы попытаться организовать при помощи латышей контрреволюционное восстание в Москве. Этот план был категорически отвергнут Лавернем, Гренаром и мною. Мы настоятельно рекомендовали Рейли не пускаться в столь опасные и сомнительные авантюры.Локкарта не прельщали лавры главного организатора авантюры, если она провалится. Пусть Рейли пока тешит себя иллюзиями, будто он и есть главный организатор. И Локкарту, и Гренару, и другим дипломатам, аккредитованным в Советской России, куда удобнее в случае провала выступить в роли предупреждавших и предостерегавших. Поэтому Локкарт уклонился от дальнейших встреч с Берзиным и в полном согласии с Гренаром счел для себя совершенно неуместным и такой рискованный шаг, как встреча с инициативной группой заговорщиков. Он поручил Рейли и эту миссию и всю черновую работу по своему плану. Локкарт был убежден, что удачный исход задуманного дела поставил бы все на свои места. Тогда выяснилось бы, кто конь и кто всадник, кто направлял движение и кто был лишь его деятельным участником и исполнителем. И оказалось бы, что английский разведчик Сидней Рейли был в том деле всего лишь рабочей лошадкой. Локкарт мог привести не один пример подобных метаморфоз.
Крайний социалист или анархист по фамилии Ленин произносит опасные речи… ему умышленно дают волю; со временем будет выслан…Разве Дэвид Френсис не предупредил еще тогда, какая опасность заключена в Ленине? Прав генерал Нокс: военная диктатура — единственное, что сейчас возможно в России. Вандалов, которые хотят управлять Россией на большевистский лад, надо ставить к стенке и расстреливать. Только военная диктатура! Этим людям, конечно же, нужен кнут. «Как вологодским клячам», — с усмешкой мысленно добавил посол, взглянув в окно. Нудный моросящий дождь все шел. Френсис продолжал перечитывать дипломатическую почту. 7 ноября, как только власть перешла к большевикам, а Керенский удрал из Петрограда в автомобиле, любезно предоставленном американским посольством, посол телеграфировал Лансингу:
Большевики, по-видимому, завладели здесь всем. Не могу разыскать ни одного министра…А на другой день он послал письмо в Москву Саммерсу, генеральному консулу Соединенных Штатов:
…Петроградский Совет рабочих и солдат создал кабинет, в котором Ленин — премьер, Троцкий — министр иностранных дел… Но я считал бы такой опыт желательным: ведь чем нелепее ситуация, тем быстрее можно ее изменить.В том, что ситуация изменится за одну неделю, Френсис тогда не сомневался. Он сообщил в Вашингтон, что большевистский режим не продержится и месяца, и высказал твердое убеждение по поводу нового русского, так называемого Советского правительства: оно бесперспективно и к тому же опасно, и его ни в коем случае не следует признавать. В самом скором времени оно будет свергнуто и заменено законным правительством русских патриотов. На горизонте вырисовывались претенденты на правительственные посты, которые и спасут Россию от большевиков. За претендентами дело не станет. Были бы деньги! Но деньги найдутся — в этом у Френсиса не было сомнений. А вот февральское донесение в Белый дом и — в копии — английскому и французскому посольствам. Этот документ Френсис считал самым дальновидным изо всех, которые когда-либо получал государственный департамент. Правительствам Штатов, Англии и Франции рекомендовалось, не теряя ни дня, использовать сложившуюся обстановку и приступить к открытым действиям, сбросив фиговый листок невмешательства. Были указаны даже оптимальные сроки и наиболее пригодные пункты десантной высадки экспедиционных войск: американцы без промедления высаживаются во Владивостоке. Англичане и французы — в Мурманске и Архангельске с одновременным наступлением на Черном море, в Закавказье и Средней Азии. Все было расписано во времени и пространстве. И не Френсис виноват, что начало интервенции непростительно затянулось. Благоприятные сроки упустили, и Штаты позволили партнерам опередить себя. Но план всеобъемлющего заговора против большевиков Локкарт и Нуланс не рискнули разработать без участия Френсиса. Этот взрыв изнутри вот-вот грянет, самое большее через месяц-полтора. Еще раньше рухнет шаткая красная северная завеса на подступах от Архангельска к Вологде. И тогда разве одни сумасшедшие смогут утверждать, что большевики еще существуют. Перечитывая секретные досье, Френсис отчеркивал отдельные места острым наманикюренным ногтем. Даже здесь, в дикой России, посол не забывал тщательно ухаживать за руками и вообще следить за внешностью, хотя находились остряки из числа недоброжелателей, которые называли его старым пугалом. Облик посла не давал основания для таких насмешек. Среди свежих документов, только что полученных из Белого дома, самым важным, по-видимому, была памятная записка — Aide mémoire, расшифрованная вчера вечером. Френсис в который раз перечитал депешу. Туманное начало могло сбить с толку не искушенного в дипломатии. Шли рассуждения о священной миролюбивой миссии Штатов и о том, что «все чаяния американского народа устремлены к победе». Дальше говорилось, что Соединенным Штатам следует всеми возможными способами сотрудничать с союзниками против Германии. Но главное сообщалось ниже:
После долгого и тщательного обсуждения общего положения в России правительство Соединенных Штатов пришло к твердому и ясному выводу, что военная интервенция не облегчит, а лишь усугубит нынешнюю сложную обстановку в России, на улучшит, а скорее ухудшит ее и не будет содействовать нашей главной цели — добиться победы над Германией. Поэтому правительство не может ни принять участия в такой интервенции, ни дать на нее принципиального согласия. С точки зрения правительства Соединенных Штатов, военные действия в России допустимы только для того, чтобы помочь чехословакам собраться воедино и приступить к успешному сотрудничеству с их братьями-славянами.Какая идея содержалась в многословном меморандуме, Френсису объяснять не требовалось. Это была его идея — воевать без объявления войны. Вмешиваться, сохраняя позицию невмешательства. Помогать белогвардейским «братьям-славянам» соединиться воедино с мятежным чехословацким корпусом для наступления на Москву. Чем скорее в Сибири появятся американские экспедиционные войска, тем лучше. Нельзя допустить, чтобы Сибирь успели раньше оккупировать англичане и японцы и получить лакомый кусочек. Сибирь — самый большой приз для цивилизованного мира со времени открытия обеих Америк. Почему же так затянулось осуществление планов Френсиса? Вся эта русская история так долго длится, что не хватает уже никакого терпения. Какая здесь скука! С каким удовольствием Френсис вернулся бы сейчас на прежний пост губернатора штата Миссури, чтобы не видеть больше этой серости, этого убожества… Посол снова подошел к окну. На улице по-прежнему моросил дождь, и не было, не было ему конца.
Я сошел с парохода, не составив себе никакого мнения о том, что следует и чего не следует делать. Я не был настроен враждебно ни к одной русской группировке и надеялся, что смогу в полном согласии сотрудничать со всеми союзниками.Генерал тогда знал о России куда меньше сержанта Генри Дрисдэйля, читавшего все, о чем писали газеты, сопоставлявшего это с жизнью и делавшего такие выводы, до которых не додумался генерал. Если сравнить протоколы допроса сержанта и первые дневниковые записи генерала, сделанные почти в одно и то же время, на одну и ту же тему, в одном и том же месте — русском городе Владивостоке, сравнение оказалось бы не в пользу генерала. Пришлось бы признать, что сержант куда лучше разбирается в политике… Кругозор генерала Гревса во всем, что относилось к русскому вопросу и положению дел в Сибири и на Дальнем Востоке, несколько расширился 2 сентября, когда он нанес визит американскому консулу во Владивостоке Колдуэллу. Гревс разыскал консульство на узкой и горбатой Светланской улице. Консул встретил гостя приветливо и проводил в гостиную с лепным потолком и мягкой мебелью. Но когда консул обнаружил, что генерал — полный профан в русских делах, в его голосе зазвучали нотки явного превосходства, а тон разговора изменился и стал менторским. К счастью, генерал не слишком разбирался в сокровенных движениях души собеседников и не заметил этих нюансов, не то быть бы скандалу: генерал никому не позволял унижать себя и иногда мог вспылить. — Теперь, надеюсь, вы не спутаете большевиков с эсерами, — улыбнулся Колдуэлл после того, как ввел Гревса в сложный переплет борьбы политических партий в России. — Главное — уяснить себе, что дни так называемой правящей партии большевиков сочтены: она на волоске от гибели. Но смертельно раненный зверь особенно опасен, и потому всякое либеральничанье с ним может обернуться худо. Вы понимаете, что я хочу сказать. Нам надо брать пример с японцев. — Прошу вас уточнить, что вы имеете в виду. — Гревс нетерпеливо забарабанил пальцами по краю полированного стола. — Японское командование ориентирует своих солдат на бескомпромиссную войну против большевиков. — Я имею от государственного департамента несколько иные указания, — холодно заметил Гревс. — Но вы, вероятно, забыли, что в памятной записке департамента, копию которой имеют все консульства Штатов в России, сказано о допустимости военных действий для помощи чехословакам и налаживании сотрудничества с их братьями-славянами. Надо полагать, с этим документом вы ознакомлены. — Что это за чехословаки и о каких братьях-славянах идет речь? — В ближайшие дни вы познакомитесь с чешскими генералами Гайдой и Сыровы, и они объяснят вам все сами. Их братьев-славян на Дальнем Востоке и в Сибири представляют адмирал Колчак, генералы Розанов, Пепеляев, Иванов-Ринов, полковник Каппель, Сахаров, казачьи атаманы Семенов, Калмыков, Анненков, Красильников. С ними вы также встретитесь лично. Вам надлежит снабжать их оружием, амуницией и продовольствием в количестве, потребном для войск. Генерал Гревс слушал, не перебивая собеседника и не замечая, что тот все больше входит в роль наставника по русским делам, о которых командующий экспедиционным корпусом не успел составить достаточного представления. Но почему-то в душе генерала поднималась глухая досада, когда перечислялись имена неизвестных ему лиц. Знакомство с ними скорее всего обещало быть малоприятным. — Рекомендую обратить особое внимание на адмирала Колчака, прибывшего из Японии, — продолжал Колдуэлл. — Александр Колчак — настоящий джентльмен, русский Вашингтон… Англичане и французы считают, что лучшей кандидатуры на пост диктатора Сибири не найти. Я полагаю, что из всех претендентов это самый подходящий и для роли Верховного правителя всей России. Раньше он командовал флотилией на Балтийском море. Потом стал командующим Черноморским флотом. В семнадцатом году был в Штатах во главе официальной военно-морской миссии. Оттуда его послали в Шанхай. Затем — в Токио и Харбин для сколачивания антисоветских сил. Блестящую аттестацию ему дает генерал Нокс, который теперь командует английскими войсками в Сибири. Кстати, он уже спрашивал о вас и собирается в ближайшие дни вас навестить. Может быть, вместе с адмиралом… Заметив, что, слушая его разглагольствования, генерал не проявляет особого энтузиазма, консул оборвал речь на полуслове и поспешил завершить инструктаж. Он пригласил Гревса к большой карте России, занимавшей стену просторной гостиной, и, показывая пункты на зелено-желтом поле, расцвеченном флажками, вкратце обрисовал военное положение Советов, которое назвал катастрофическим. Огненное кольцо вокруг Москвы сжималось медленно, но верно. — Второго августа, — говорил консул, водя пальцем по побережью Баренцева и Белого морей, — с помощью агентов английской службы разведки офицер русской армии Чаплин осуществил давно подготавливавшийся вооруженный мятеж против Советского губисполкома и большевистского комитета в Архангельске. Мятеж вспыхнул внезапно, и большевики не успели оказать сколько-нибудь значительного сопротивления. А пока они собирались с силами, чтобы подавить заговорщиков, английский главнокомандующий войсками союзников в Северной России генерал-майор Пуль при поддержке английских и французских военных кораблей высадил десанты в Архангельском порту. Не надо объяснять стратегического значения Архангельска — оно и без того ясно. Ясно и то, как было создано Верховное управление Северной области. Десанты высадились на следующий день после мятежа, — продолжал Колдуэлл. — Пуль вывесил в Архангельске воззвание, извещавшее население, что английские войска преследуют цель предупредить захват немцами военных материалов. В тот же день полковник английской разведки Торнхилл отправился со своим отрядом форсированным маршем от Онежского озера к верховьям Онеги. Отряд перерезал железную дорогу Архангельск — Вологда и с тыла ударил по отступающим советским войскам. Теперь почти весь север европейской России — от Мурманска на Кольском полуострове до среднего течения Северной Двины — под контролем союзных войск. Из Мурманска англичане двинулись к Петрозаводску. Соединенные Штаты, видимо, в ближайшие дни тоже направят на север экспедиционные силы под командованием капитана Кьюдахи. С севера волосатый палец Колдуэлла потянулся к югу и, поблуждав вдоль побережья Каспийского моря, уткнулся в кружок с надписью: «Баку». — Сюда пришли английские войска из Персии. Четвертого августа они были уже в Баку. Бакинские комиссары арестованы. Английский журнал «Нир ист» пишет: «В отношении нефти Баку не имеет себе равных. Если нефть — королева, то Баку — ее трон». Главная цель высадки, указано в обращении командования, не допустить захвата нефти немцами. Одновременно из Афганистана английские войска вторглись в Туркестан. Французы нашли свои интересы на Черном море. Ну, а обстановку на Дальнем Востоке вы знаете. Да, здешнюю обстановку генерал уже знал. 3 августа английские десанты высадились во Владивостоке — день в день с операцией в Архангельске. Вместе с ними высадились французы, 15-го и 16-го — американские полки с Филиппинских островов. Когда речь зашла о военных операциях, в Гревсе заговорил солдат. Он даже задал консулу несколько вопросов о численном составе англо-французских войск на севере России, в Закавказье и Средней Азии. Пожалуй, оперативная обстановка там была куда яснее, чем во Владивостоке, где царила неразбериха и неизвестно, кто был хозяином вооруженных сил. Колдуэлл заметил перемену настроения у собеседника и тоже оживился. Он ходил по комнате, потирая руки и улыбаясь. Он даже показал генералу некоторые документы из дипломатической почты. Один из них, полученный от генерального консула Штатов в Сибири Гарриса, гласил:
Можете конфиденциально сообщить чехословацким начальникам, что впредь до новых распоряжений союзники рекомендуют им из политических соображений сохранять ныне занимаемые позиции. С другой стороны, не следует мешать им действовать в связи с военными требованиями. Желательно, чтобы они в первую очередь добились контроля над Сибирской дорогой, а кроме того, если эти две задачи совместимы, сохранили контроль над территорией, ныне им подчиненной. Доведите до сведения французских представителей, что французский генеральный консул присоединяется к вышеизложенным указаниям.Эту шифрованную телеграмму послал 22 июля 1918 года американский генеральный консул в Москве Пуль американским консульствам в Омске, где находилась ставка генерала Сыровы, и во Владивостоке, где обосновался генерал Гайда. — Под командованием чехословацких генералов находится не менее пятидесяти тысяч отлично обмундированных и вооруженных солдат, — пояснил консул, самодовольно щелкнув пальцами, будто это были его собственные войска. Гревс поднялся с кресла, намереваясь уходить. — Желаю вам успеха, генерал, — сказал на прощание консул. — Если потребуются новые справки, всегда к вашим услугам. Выйдя из консульства, генерал решил пройтись пешком по незнакомому городу. Владивосток жил шумно. Всюду слышался многоязычный говор. Гревса поразило обилие иностранцев. Пожалуй, на Светланской их было больше, чем русских, хотя Владивосток исконно русский город. Обилием иностранцев он напоминал милый сердцу Гревса Фриско и Манилу. А гавань, вдоль которой протянулась главная улица, оказалась удобней для стоянки военных и торговых кораблей, чем бухта Сан-Франциско. Это самая удобная стоянка на всем западном побережье Тихого океана! Навигация в порту возможна круглый год. С моря и суши город и порт защищены береговыми батареями. Нет ничего более подходящего для американской военно-морской базы! — Отличная военная гавань, черт побери! — не переставал восхищаться Гревс. На стенах домов и тумбах для афиш, даже на стволах тенистых деревьев вдоль тротуаров — всюду висели обращения и приказы на русском и английском языках. Генерал прочитал, что там написано. В обращении английского правительства к русскому народу, датированном 8 августа, говорилось:
Мы пришли, чтобы помочь вам спасти вашу страну от расчленения и разорения, которыми вам угрожает Германия… Мы торжественно заверяем вас, что не оставим себе ни пяди вашей территории. Судьба России — в руках русского народа. Он, и только он, может выбрать себе форму правления и разрешить свои социальные проблемы.Будто сговорившись с Лондоном, другими словами, но в том же духе, к русским обращался и Вашингтон:
Военные действия в России допустимы сейчас лишь для того, чтобы оказать посильную защиту и помощь чехословакам против вооруженных австро-немецких военнопленных, которые нападают на них, а также, чтобы поддержать русских в их стремлении к самоуправлению и самозащите, если сами русские пожелают принять такую помощь.Прочитав это, Гревс вспомнил напечатанное аршинными буквами сенсационное сообщение «Нью-Йорк таймс»:
Для борьбы с чехами в одном только Томске красные вооружили шестьдесят тысяч немцев.Это наделало шуму. Гревс знал, что с санкции Троцкого в Томск выехали для проверки английский военный разведчик капитан Гикс, помощник Локкарта, аттестовавшийся корреспондентом какой-то лондонской газеты, капитан Уэбстер из американского Красного Креста, состоящий на секретной службе в военной разведке Штатов, и еще кто-то, кажется, американский военный атташе в Пекине, имя которого Гревс забыл. Знал только, что он первоклассный разведчик. Эта троица несколько недель шарила по лагерям военнопленных, городам и крупным железнодорожным станциям Сибири, добравшись чуть ли не до Урала. И никому из них не удалось обнаружить в Сибири ни одного вооруженного немецкого или австрийского военнопленного. Доклады комиссии положили под сукно, зато разведывательные сведения пригодились. «Так или иначе повод для интервенции создан», — усмехнулся генерал, переходя к чтению японского обращения о причинах высадки десантов.
Принимая это решение, японское правительство по-прежнему исполнено желания развивать прочные дружественные отношения с Россией и останется верным своей политике уважения ее территориальной целостности и воздержания от какого бы то ни было вмешательства в ее внутренние дела.Витиеватое обращение было достойно самураев, которые встречали заслуженного американского генерала ехидными улыбочками. Неужели они думают, что обеспечили себе превосходство, если американцы высадили во Владивостоке только десять тысяч штыков, а японцы довели численность войск в Сибири до семидесяти тысяч и продолжают гнать новые десанты? «Ничего не выйдет у вас, голубчики», — подумал генерал. С другой стороны тумбы были наклеены броские прокламации, подписанные адмиралом американского флота Найтом, полковником из французской миссии Понсом, комендантом Владивостока чехословацким капитаном Бадюрой и вице-адмиралом японского флота Като. По тротуару шагали японские патрульные с белыми повязками на рукавах и короткими карабинами за плечами. Они взглянули на американского генерала и молча прошли мимо, вежливо улыбаясь и поблескивая на солнце саблевидными штыками. Генерал направился к бухте. Встречавшиеся по пути коричневые от загара изможденные китайские и корейские рикши и грузчики подобострастно останавливались и вытягивались по стойке «смирно», ожидая, что высокопоставленный американец воспользуется их услугами. Но он мерил их таким же презрительным взглядом, как и японских солдат. Гревс терпеть не мог черных и цветных. Солнце стояло в зените, когда он добрался до пирсов Золотого Рога. Припекало по-летнему. Над бухтой в густой и нежной синеве плыли редкие белые облака. На мысе Чуркина молодо и свежо зеленели пихта, кедр и дикий виноград. Среди них, тронутые первыми ночными заморозками, багрянцем горели клены. Пахло морем и жареными пирожками, которыми бойко торговали китайцы, корейцы, японцы и еще какие-то восточного вида люди. Их национальности Гревс определить не мог. Он приметил, что не только в порту, но почти на всех улицах, где он успел побывать, шла оживленная, целиком находившаяся в руках иностранцев торговля. Это тоже напоминало Манилу. Продавалось все — от съедобных плавников акулы до ярко раскрашенных китайских бумажных драконов. Вокруг продавцов толпились солдаты и матросы союзных войск. Над бухтой трепетали на ветру флаги десятков английских, американских, японских военных кораблей. Между ними сновали шлюпки и джонки. Были здесь суда и под французским, итальянским, голландским, норвежским и аргентинским флагами. Это тоже чем-то напоминало Гревсу гавань Сан-Франциско. А над кораблями и тайгой, покрывавшей склоны крутых прибрежных сопок, с криком носились чайки, и было так грустно от этого крика, что не хотелось думать ни о какой войне. «На войне как на войне, говорят французы. А что говорят американцы? — спрашивал себя Гревс. — Чаще всего они говорят: «На войне как дома». Видно, это потому, что чаще всего им доводилось воевать с комфортом и таскать каштаны из огня чужими руками». Улицы Владивостока напоминали Гревсу район Бинондо в Маниле, и невольно генерал вспомнил молодость, то время, когда он в 1899 году высадился вместе с американскими войсками на Филиппинские острова. Это была не война, а прогулка с изрядным запасом рома, шоколада и бананов. Американцы заставили самих туземцев ковать себе позолоченную клетку, ковать собственными руками, наблюдая, как это у них получается… А здесь? Чем обернется эта кампания? Похоже, здесь не прогулка. Говорят, красные дерутся, как львы, и в плен не сдаются. Главное, психологически подготовить себя к военным действиям в новых условиях. Надо внушить себе, что человеческому роду можно привить гуманность только посредством пушек. Цель оправдывает средства, как бы они ни оскверняли эту цель. Надо заставить себя думать, что русские большевики в сущности те же азиаты, не имеющие ничего общего с людьми Запада. Значит, здесь не война, а просто умиротворение восточных людей. К этому сводится тайный смысл меморандума государственного департамента. Нужно только как следует это понять. Белому дому хорошо бы купить за умеренную цену Приморье, как купили Аляску и Филиппины. Здесь тоже золото… И все же русские большевики, о которых Гревс уже наслышался, не укладывались в его представления об азиатах. Он ловил себя на мысли, что они ему куда более симпатичны, чем японские «миротворцы», что пришли наводить порядок в их стране, даже не сумев подобрать для этого подходящий повод. И если большевики действительно дерутся, как львы, то уже одно это достойно уважения. Настоящий солдат, он не мог не испытывать такого чувства к храброму противнику. Гревс отличался трезвым умом и стремился обо всем составить собственное мнение, опираясь только на факты. А факты упрямо опровергали формулы, которые подсовывал консул. Сразу же по прибытии во Владивосток генерал потребовал донесения офицеров службы разведки, чтобы получить точные сведения об обстановке в Сибири и вероятном противнике. Первая же информация позволила записать в дневник следующий вывод:
Слово «большевик», как его понимали в Сибири, относилось к большей части русского народа, а следовательно, использовать против большевиков войска или вооружать, снаряжать, кормить, одевать или снабжать деньгами белогвардейцев, чтобы те с ними воевали, — политика, абсолютно несовместимая с невмешательством во внутренние дела России.Записав это, он знал, что собственное мнение следует оставить при себе, если военный департамент придет к другому выводу, совпадающему с тем, о чем ему говорил Колдуэлл. Никаких указаний, кроме памятной записки, ни из Капитолия, ни из военного департамента пока не поступало. Но какими бы они ни были, эти указания, он выполнит их как солдат, даже если они диаметрально противоположны его убеждениям. Солдаты не рассуждают, и армия не дискуссионный клуб. В штаб генерал вернулся в растерянности от противоречивых мыслей и чувств. Не успел он появиться, как адъютант доложил, что генерал Гайда просит принять его. В кабинет вошел стройный, перетянутый хрустящими ремнями чехословацкий генерал. Приветствуя командующего американским экспедиционным корпусом, он с места в карьер принялся осведомлять его о положении дел в Сибири. — Советская власть свергнута во всех пунктах вдоль Транссибирской магистрали, занятых нашими войсками и дружественными по отношению к нам русскими. Пенза, Сызрань, Самара, Симбирск, Златоуст, Екатеринбург и вся Сибирь — в наших руках. Вместе с поступившими в корпус русскими добровольцами под нашим командованием сейчас шестьдесят тысяч штыков… Я не считаю наших солдат, которые перебежали к красным. Им не уйти от военно-полевого суда. Мы сумели предотвратить массовое бегство, пригрозив солдатам тем, что совдепы собираются выдать их Австро-Венгрии, где их заключат в концлагеря. У солдат не оставалось другого выбора, как пойти вместе с нами. А своих коммунистов мы… Гайда выразительно сжал рукой шею. — Что вы предлагаете? — поинтересовался Гревс. — Вместо большевистских Советов временно у власти поставлены директории. В Омске создано Сибирское правительство. Но директории и областные правительства, кроме КОМУЧа[16], не оправдывают наших надежд. Там заправляют эсеры и меньшевики, а яблоко от яблони, как говорят русские, недалеко падает… Это тоже социалисты. — Чем вам может быть полезен американский корпус? — Гревс подвинул поближе к Гайде коробку с сигарами. — Чтобы спасти страну от окончательного хаоса, — твердо сказал тот, закуривая, — необходимо истребить не только большевиков, но и всех, кто заражен революционными и социалистическими идеями. На русских нельзя действовать добротой и убеждением. Они понимают только кнут и штык… — Это я уже слышал от генерала Нокса, — нетерпеливо перебил Гревс. — Давайте ближе к делу. — Им нужен твердый военный диктатор. — Кого вы имеете в виду? — На примете есть человек, весьма подходящий на этот пост: Александр Колчак. Надеюсь, вы слышали о нем? — Слышал и намерен познакомиться поближе. Он, кажется, уже прибыл из Японии? — Да, он здесь. А его генералы и офицеры подготовили почву для установления военной диктатуры. Под командованием Колчака в Сибири собралось около ста тысяч солдат. Надо их экипировать и вооружить. А пока мы рассчитываем на вашу помощь чехословацкому корпусу и армии Колчака в реализации вот этого плана. Гайда, поскрипывая ремнями, развернул перед Гревсом карту, на которой синими, голубыми и зелеными стрелами обозначались направления главных и вспомогательных ударов по планам намеченного наступления. Предполагалось вести его в стремительном темпе, гнать эшелон за эшелоном на запад, насколько позволяет пропускная способность железных дорог. Войска уже эшелонированы в походный порядок и могут выступить хоть завтра. Задача — без промедления начать наступление от Волги и захватить Москву с востока и севера. На последнем этапе наступления начертанные пунктиром широкие синие стрелы, изящно изогнувшись, нависали над Москвой. Все было учтено и рассчитано. К карте прилагались общий стратегический и отдельные оперативные планы по каждому этапу. Для операции под Москвой были разработаны даже тактические детали и расписаны действия полков и батальонов. — Это уже одобрено в английском штабе и французским военным атташе, — победоносно улыбаясь, заключил Гайда. — Наш корпус нанесет удары совместно с армией адмирала Колчака. Нас поддержат выступления зажиточного крестьянства в Оренбургской, Тамбовской и других губерниях России, а также движение англичан из Архангельска и Туркестана. Соединение наших войск на Севере произойдет прежде, чем большевики успеют сформировать свой Восточный фронт. К удивлению Гайды, американский генерал принял изумительный план довольно прохладно. — Я получил приказ от своего правительства, — сухо заговорил он, — в котором не предусматривается такой поход. Я намерен выполнить этот приказ. Пока я занимаю свой пост, ни один американский солдат не будет использован в боях против русских, независимо от того, большевики это или меньшевики. Никто не должен участвовать в какой-либо затее, связанной с вмешательством во внутренние дела России. От своего правительства я не имею других указаний. У Гайды по мере того, как говорил Гревс, лицо постепенно вытягивалось и багровело, а верхняя губа подергивалась. Он стремительно вышел из кабинета, и только оторопевший адъютант Гревса слышал, как Гайда процедил сквозь зубы: — Сегодня же в Вашингтоне будет известно, что этот филантроп обольшевичился и окружил себя русскими евреями! Генерал Гайда имел все основания возмущаться странной позицией невмешательства во внутренние дела России, занятой Гревсом. Разве этому американскому генералу не растолковали там, в Штатах, перед тем, как послать его в Сибирь, почему и зачем выступил против Советов чехословацкий корпус? Разве не объяснили ему, что и Гайду и Сыровы перед началом мятежа подробно проинструктировали по всем вопросам не только Локкарт и Нуланс через своих агентов, но и Френсис, действовавший через американских консулов? А послы ничего не делают без ведома своих правительств. Помощник Локкарта капитан Гикс и сейчас торчит в штабе Гайды по поручению своего шефа. Вот Гиксу Гайда и вручит донесение о Гревсе вместе с очередной сводкой о ходе операций против большевиков. Взбешенный Гревс с трудом сдерживал себя. Ведь всего каких-нибудь несколько месяцев назад он служил в генеральном штабе армии Соединенных Штатов и не удержался там только из-за интриг. Его ценили и ценят, как боевого, убеленного сединой солдата великой армии. И вдруг молокосос, скороспелый генералишко из лоскутной страны, которую можно прикрыть ладонью на крупномасштабной карте, осколок разбитой и расщепленной Австро-Венгерской империи смеет хлопать дверью его кабинета! Но как понять тогда генерала Нокса? Тот тоже считает, что большевики не люди, а свиньи и что русским нужен кнут без пряника? По его мнению, в этой азиатской стране, привыкшей к одному кнуту, игра в демократию не нужна. Поди разберись тут, кто прав, и не рискует ли Гревс оказаться в одиночестве? Он с несвойственной ему подвижностью шагал из угла в угол кабинета, когда вошел адъютант и доложил, что в приемной ожидает русский офицер Семенов. — Семенов? — переспросил генерал. Он старался припомнить, где слышал эту фамилию. Кажется, какой-то авантюрист и проходимец? Ну да, это тот, о котором ему говорил консул Колдуэлл и докладывал офицер разведки. Тот, который из Маньчжурии. Казачий атаман, вешатель, изверг, садист и наркоман. Это он пытался в Забайкалье истребить все мужское население, которое не пошло за ним, а женщин насиловал и порол шомполами. — Этого Семенова я бы повесил вон на том столбе, — сердито сказал Гревс, указывая на окно, откуда виднелась бухта и идущая к ней телефонная линия. — Гоните вон, черт бы его побрал! Впрочем, не надо. Скажите, что меня нет. Гревс вытер платком взмокший лоб. Сегодня удалось избавиться сразу от двоих. Но как много их еще будет и сколько это может продолжаться? И не возникнет ли такое положение, что он, солдат, стоящий вне политики, окажется в ее власти? …Тогда генерал не знал, что участвует в прологе американской авантюры в Сибири, первая страница которой еще не открылась. Впоследствии он понял это, но было слишком поздно, и за свой нейтрализм, за то, что не прислушался к советам консула Колдуэлла, ему пришлось предстать перед сенатской комиссией Овермена. А американская авантюра шла своим ходом, независимо от «нейтралистской» позиции генерала Гревса…
— Где Рейли? — был второй вопрос Петерса. Я протестовал, указав, что он не имеет права подвергать меня допросу… Тогда он вытащил из папки какую-то записку. Это был пропуск, данный мною латышам, желавшим пробраться к генералу Пулю. — Это ваш почерк? Я ответил, что не намерен отвечать на его вопросы… …Во вторник мы впервые узнали из советской прессы о так называемом заговоре Локкарта и о том, что заговор был расстроен благодаря верности латышского гарнизона, который союзники тщетно пытались подкупить крупными суммами… Я не убежден в том, что Рейли не зашел слишком далеко в своих переговорах с Берзиным и Шмидхеном… Рейли объяснял себе происшедшее так, что Берзин и его друзья первоначально совершенно искренне не имели никакого желания сражаться против союзников. Лишь впоследствии, когда они заметили, как слаба была интервенция союзников в России, они отреклись от него, Рейли, и предали, чтобы спасти свою шкуру.Теперь, когда заговор провалился, Локкарт спешил откреститься от своей истинной роли одного из главных организаторов авантюры и уступить эту сомнительную славу Сиднею Рейли, благо тому удалось скрыться и нечего было терять, кроме престижа первоклассного разведчика, а ему, Локкарту, как и Нулансу, и Гренару, и Лаверню, приходилось думать о собственной безопасности и дипломатической карьере. Локкарту надо было также изобразить дело так, будто бы его арест является вопиющим нарушением международного права и попранием дипломатической неприкосновенности. Во вторник 3 сентября «Правда» сообщала:
Внимание, пролетарии! Конспиративная квартира российской контрреволюции в английском посольстве провалилась. Обнаружено, что представитель английского правительства Локкарт затрачивал миллионы на организацию восстания в Москве, на устройство взрывов и покушений. «Союзники» хотели учредить военную диктатуру и восстановить смертную казнь. «Союзники» — империалисты хотели убить рабочую революцию. Рабочие, крестьяне, трудящиеся! Все силы на то, чтобы разбить подлую разбойничью шайку «союзников», черносотенцев и белых эсеров!На месте передовой под заголовком «Тайный центральный штаб контрреволюционеров разыскан» было помещено сообщение Чрезвычайной комиссии, в котором говорилось:
…Установленным наблюдением выяснено, что прибывшему в начале августа из Петрограда в Москву с рекомендацией к начальнику британской миссии в Москве Локкарту агенту Шмидхену удалось устроить свидание Локкарта с командиром одной из войсковых частей, на которую английские власти возлагали обязанность непосредственного захвата Совета Народных Комиссаров. Первое свидание состоялось на частной квартире на Басманной улице, Хлебников переулок, д. 19, кв. 24 в 121/2 час. дня.Далее сообщение освещало действия заговорщиков по этапам, роль агента Локкарта, шпиона Сиднея Рейли, первое свидание с ним командира советской воинской части. Сообщение заканчивалось такими словами:
Расследование дела продолжается. Дальнейшие данные будут опубликованы.Все остальные материалы первой полосы — статьи «Два урока», «Благодетели русского народа», «Джентльмены или разбойники» — посвящались заговору послов и иностранных разведок. Подобными материалами были насыщены и другие страницы «Правды». «Известия Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета Советов рабочих, крестьянских, солдатских и казачьих депутатов» вышли в этот день на восьми полосах, поместив над передовой обращение «От Всероссийской Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией». Граждане России призывались в тяжелый момент, когда контрреволюция подняла голову, сплотить ряды и дружным напором раздавить гидру контрреволюции. Под обращением стояла подпись Якова Петерса. А чуть ниже была напечатана передовая: «Грязные слуги грязного дела». Справа под заголовком «Сегодня в номере» сообщалось.
Здоровье тов. Ленина удовлетворительно. Температура 38,2, пульс 110, дыхание 24. Ликвидирован заговор англо-французских дипломатов против Советской России, организованный под руководством начальника британской миссии Локкарта, французского генконсула Гренара, французского генерала Лаверня и др. Подготавливались арест Совета Народных Комиссаров, фабрикация поддельных договоров с Германией. На всех фронтах советские войска ведут наступление. Занят целый ряд пунктов. Противник отступает. На Архангельском направлении подбит бронированный поезд противника. На Северо-Кавказском участке на нашу сторону перешли две полка противника и вместе с нами преследуют отступающих врагов. В Астрахани противник разбит и отогнан от Красного Яра. В Одессе происходят грандиозные взрывы. Горят артиллерийские склады. Жители разбегаются.В центре первой страницы «Известий» под крупным заголовком «Покушение на Председателя Совета Народных Комиссаров» напечатаны официальные бюллетени о состоянии здоровья Владимира Ильича на 8.30 утра, 7 вечера, 12 ночи 1 сентября, 9.30 утра, 8 вечера и 12 ночи 2 сентября. На третьей странице газеты внимание читателей привлекал огромный заголовок «Заговор империалистов против Советской России». Здесь были опубликованы первые сообщения о действиях Локкарта и Рейли и их агента Шмидхена. Всероссийская Чрезвычайная комиссия по ряду соображений не раскрывала тогда полностью тайну. И долге еще имя Шмидхена кочевало по страницам газет, журналов, книг с добавлением титула «иностранный шпион». Многие испытания выпали на долю человека, которому пришлось принять эту кличку, чтобы самоотверженным подвигом помочь ВЧК, а самому остаться не только в тени, в неизвестности, но и принять огонь на себя со стороны своих. Только Дзержинский, Петерс и немногие чекисты знали эту тайну[17]. Ян Янович Буйкис-Шмидхен, отказавшись от славы, помог разоблачить опасных преступников. Став с июля 1917 года членом партии большевиков, он был выдвинут на работу в ВЧК. Сам Дзержинский поручил ему, Спрогису и другим чекистам опасное и тонкое дело — войти в те круги, которые заинтересовали ВЧК, сблизиться с ними, завоевать их полное доверие. Не каждому из оперативной группы удалось вполне успешно справиться с заданием, требующим знания стратегии и тактики, темперамента, характера и психологии противника. Шмидхену и Спрогису, выехавшим в Петроград, понадобилось около двух месяцев, пока их, как вполне «надежных» людей, представили британскому морскому атташе Кроми. Тот, убедившись, что перед ним «свои люди», рекомендовал чекистов Локкарту. …На другой и третий день, 4 и 5 сентября, «Правда», «Известия» и другие газеты опубликовали подробности заговора. Всюду рядом с именами Локкарта и Рейли указывалось имя шпиона Шмидхена, пытавшегося завербовать на сторону англичан неподкупного командира советской воинской части, верного солдата революции. Имя командира не называлось. Ни одним словом советская печать не упрекнула представителей Соединенных Штатов Америки, хотя их роль в заговоре послов была хорошо известна ВЧК. Наследство Робинса в России еще не было растрачено. Сенсационные известия в первую неделю сентября заняли первые полосы английских, французских и других западноевропейских газет. Одни писали о провале Локкарта, другие — о кознях ЧК и попирании неприкосновенности иностранных дипломатов в большевистской России, о красном терроре и наступлении на демократию, на святые права личности. Печать Соединенных Штатов ограничивалась публикацией туманных сообщений со ссылкой на другие официальные источники и своей точки зрения предпочитала не высказывать.
В постоянной горячке я не могу сегодня сосредоточиться, анализировать и рассказывать. Мы — солдаты на боевом посту. И я живу тем, что стоит передо мной, ибо это требует сугубого внимания и бдительности, чтобы одержать победу. Моя воля — победить, и несмотря на то, что весьма редко можно видеть улыбку на моем лице, я уверен в победе той мысли и движения, в котором я живу и работаю. Это дает мне силы… Я думаю о вас, хотелось бы, чтобы ваш приезд не совпал с моментом наивысшего напряжения борьбы.Письмо рыло датировано 29 августа.
Правительство РСФСР поставлено в необходимость создать для лиц, уличенных в заговорах, такие условия, при которых они лишены были бы возможности продолжать дальше свою преступную с точки зрения международного права деятельность. Когда английские и французские войска продвигаются по территории РСФСР для поддержки открытых мятежей против Советской власти и дипломатические представители этих держав внутри России создают организацию для государственного переворота и захвата власти, Правительство РСФСР принуждено во что бы то ни стало принять необходимые меры самообороны.
…Узнав о грозившей тов. Ленину опасности, я сейчас же поехал к нему, доложил о дьявольских планах негодяев и предупредил, чтобы он был осторожным. Но Владимира Ильича все эти планы английских мерзавцев только развеселили, он расхохотался и воскликнул: — Совсем как в романах. Это было дня за три-четыре до выстрела Каплан. Таковы были планы Локкарта, Рейли и компании этих крупных мошенников, «представителей» великих народов. Жалкие, гадкие, слабоумные людишки, ограниченность которых граничит с идиотизмом, получили от своих империалистических правительств самые широкие полномочия и неограниченные средства для подкупа оптом и в розницу предателей революции. Но коса нашла на камень: английские и французские негодяи переоценили свою мощь и недооценили революционную сознательность латышских стрелков. В каждой волости Латвии десятки, сотни могил 1905 года, и по всей России, в Финляндии, на Украине — повсюду рассеяны свежие могилы латышских стрелков. Эти могилы латышские стрелки никогда не осквернят. Память товарищей, павших за социалистическую республику, латышским стрелкам в тысячу раз дороже всей золотой казны Англии, Франции и Германии, вместе взятых. Извиняюсь за допущенную мною в докладе «беллетристику», но эпизоды из «романа» трудно написать без беллетристики. В заключение доклада я позволю себе следующее предложение… Господин Локкарт засвидетельствовал «любовь своего правительства к латышскому народу» и «пожертвовал латышским стрелкам» пока 1 200 000 рублей. Господину Локкарту, вероятно, придется отчитываться перед своим правительством и предъявить «оправдательный документ». Во имя справедливости я прошу не лишить г. Локкарта возможности «документально доказать», что деньги эти действительно переданы им по адресу, и поэтому предлагаю эту сумму распределить следующим образом: 1. Создать фонд единовременных пособий: а) семьям павших во время революции латышских стрелков; б) инвалидам латышских стрелков, получившим увечья в боях против контрреволюционеров всяких мастей (в том числе и против англо-французов и чехословаков). Для этого фонда отчислить от суммы, полученной через г-на Локкарта от английского правительства, 1 100 000 рублей. 2. 50 000 рублей передать в распоряжение «Исколастрела» с условием, что эта сумма будет израсходована на издание агитационной литературы для латышских стрелков. 3. 40 000 рублей выдать артиллерийскому дивизиону Латышской стрелковой дивизии, командиром которого состоит тов. Берзин, на основной капитал для открытия лавки и культурно-просветительных целей[20]. 4. 10 000 рублей выдать тов. Берзину, дабы он мог обеспечить своих родителей, оставшихся без всяких средств в гор. Риге.Свердлов дочитал до конца и позвонил Дзержинскому: — Феликс Эдмундович, не думаете ли вы, что нас с вами могут обвинить в мягкотелости? — В мягкотелости? Меня? — Да, вас. И меня тоже. Нам шлют из Лондона ультиматумы. Только что стало известно, что там арестованы Литвинов[21] и другие советские представители. А мы боимся прикоснуться к Локкарту. Задержали и отпустили. И тогда за Локкартом пришли на его квартиру в Хлебниковом переулке. Это событие он описал потом со свойственной ему склонностью к беллетристическим преувеличениям:
…В половине четвертого раздался грубый голос, приказывавший мне встать. Первое, что увидели мои глаза, было стальное дуло револьвера. В моей комнате стояло около десяти вооруженных людей. Предводителя их я знал: это был прежний комендант Смольного Манков[22]. На мой вопрос, что все это означает, он ответил отрывисто и сухо: — Оставьте эти вопросы и одевайтесь! Вы будете отвезены на Лубянку… Пока я одевался, чекисты перерыли всю нашу квартиру в поисках уличающий нас бумаг…В действительности вместе с комендантом Кремля Павлом Мальковым было только двое — оперативник и милиционер. Они постучали к Локкарту около двух часов ночи. Никто из пришедших оружия не вынимал. Мальков вытащил из кармана и предъявил Локкарту только ордер на арест. Обращение с британским уполномоченным было корректным. А обыск по предупреждению Петерса производился чрезвычайно деликатно… Из ВЧК Локкарта перевезли в Кремль. Вместо тюремной камеры его поместили во фрейлинских комнатах Большого Кремлевского дворца. Там у арестованного были кабинет, столовая, спальня, ванная. Питание Локкарту приносили из кремлевской столовой. Обслуживал его старый швейцар. Каждый день он ходил на прогулки в Тайницкий сад, и ежедневно у него спрашивали, нет ли жалоб и претензий. А советские дипломаты в это время томились в мрачных сырых казематах лондонской тюрьмы и были освобождены в октябре 1918 года только в обмен на Локкарта, хотя никто из них не посягал на правительство Великобритании и не был уличен в действиях, карающихся английскими законами.
Государственный департамент, сэру Роберту Л а н с и н г у. Вашингтон. Предпринятыми мною мерами восстановлено демократическое правительство Севера России во главе с господином Чайковским.Для пленных красных был уготован только один исход — расстрел. Пленных и мирных жителей, заподозренных в симпатиях к большевикам, каждую ночь отвозили на остров смерти Мудьюг и там расстреливали или, экономя патроны, закалывали штыками. Британский генерал Пуль и американский посол Френсис считали, что только так можно бороться за священные принципы свободы и демократии.Дэвид Ф р е н с и с, посол. Архангельск.
18 сентября 1918 года я, нижеподписавшийся член ВЦИК В. Кингисепп, командированный в ВЧК для производства следствия, допрашивал заместителя председателя ВЧК тов. Якова Петерса, причем он показал следующее: В десятых числах августа с. г. ко мне явился на квартиру командир латышской части Берзин и заявил, что агенты английской миссии обратились к нему с предложением, чтобы он, оставаясь на занимаемом им посту, использовал свое положение для службы англичанам. Заданием ему ставили содействие свержению Советской власти, оккупации Москвы и установлению военной диктатуры. Посоветовавшись с тов. Дзержинским, я предложил Берзину не отклонять предложения английских агентов и быть в сношениях с ними, обо всем осведомляя ВЧК… Вскоре после этого Берзин сообщил, что он был у Локкарта. Все сообщения Берзина при проверке подтверждались… Берзин передал ВЧК в общей сложности 1 200 000 рублей, полученных от английского лейтенанта Рейли…Петерс прочитал протокол, чему-то улыбнулся и сказал: — Разрешите, я сделаю одно важное добавление. И Яков Христофорович четким твердым почерком приписал: «Честность поведения Берзина не подлежит ни малейшему сомнению. 18 сентября 1918 года. Я. Петерс». — А теперь пригласите Берзина, — распорядился Кингисепп. — Садитесь, пожалуйста, — сказал он. — Давайте познакомимся. Следователь по делу Локкарта — Гренара — Рейли и прочих — Виктор Эдуардович Кингисепп. Прошу меня извинить, Эдуард Петрович, но я должен допросить вас как главного свидетеля обвинения. — К вашим услугам. — Расскажите все, что вам известно по делу… Берзин неторопливо рассказал все как было. Кингисепп внимательно слушал, временами что-то помечая в документах, переданных ему ВЧК. Потом он с удивлением спросил Петерса: — Как же могло так получиться, Яков Христофорович? Известно ли вам, каким образом Рейли раскрыл план ЧК? — Понятия не имею… Подозревать кого-либо из наших людей у меня нет оснований. Когда получали задание от Дзержинского, кроме меня присутствовали только Яковлева и еще Скрыпник. Инструктаж был проведен в гостинице «Националь». Там я репетировал заседание «комитета заговорщиков» вместе с Петерсоном и Берзиным. Они пошли на настоящее собрание комитета, где их ждали Рейли, Вертамон, Каломатиано и еще кто-то. Как мне потом доложил Берзин, Рейли остался доволен. По крайней мере после этого Берзин стал получать от Рейли новые денежные суммы. Это все, что я могу добавить к своим показаниям, — сказал Петерс. — И все-таки, — спокойно заметил Кингисепп, — нужно установить, кто выдал план ВЧК Рейли. …Кингисепп пришел к себе в Кремль и перелистал папку со следственным делом. Дело начиналось показаниями Петерса, Берзина, Дзержинского, коменданта Кремля Малькова. Тут же был подшит протокол обыска и ареста Локкарта. А вот письмо корреспондента «Фигаро» Ренэ Маршана, адресованное президенту Франции Пуанкаре. Письмо взято чекистами при обыске на квартире генерального консула генерала Гренара, ускользнувшего от ареста и скрывшегося в норвежском посольстве. Это — ценнейшее после показаний Берзина свидетельство участника совещания заговорщиков, состоявшегося 25 августа в генеральном американском консульстве. Виктор Эдуардович расправил изрядно помятое письмо и стал читать, временами заглядывая в французско-русский словарь:
…Так я узнал, что один английский агент подготовил разрушение железнодорожного моста через Волхов недалеко от Званки… Разрушение этого моста равносильно обречению Петрограда на полный голод… Один французский агент присовокупил, что им уже сделана попытка взорвать Череповецкий мост… Затем речь шла о разрушении рельсов на различных линиях… Дело идет не об изолированных починах отдельных агентов, а о большом заговоре… Действия агентов специальных представителей стран Антанты в России могут иметь единственный гибельный результат — бросить Россию во все более кровавую и бесконечную борьбу, обрекая ее на нечеловеческие страдания от голода…А вот протокол обыска конспиративной квартиры французского агента Анри Вертамона у директрисы французской гимназии Жанны Моренс… Она заявила чекистам, что Вертамон неожиданно уехал, не сказав куда. Его, конечно, предупредил Рейли. При обыске в обшивке мягких стульев и диванов найден шифр, карты Генерального штаба, в железных банках — восемнадцать фунтов пироксилина, капсюли от динамитных шашек, большая сумма денег. Жанна Моренс не сказала о Рейли, хотя чекистам было известно, что он скрывается где-то в Москве и раньше нередко останавливался у Жанны. Обыск по адресу, названному Берзиным, — в доме три по Шереметьевскому переулку тоже не дал результатов. Жившая здесь любовница и связная Рейли артистка Второй студии Художественного театра Елизавета Оттен под давлением неопровержимых улик призналась, что Рейли жил у нее с начала июня до конца июля, потом переехал на другую, неизвестную ей квартиру, а встречаться они продолжали. Встречи происходили по вечерам у храма Христа Спасителя и на Никитском бульваре. Последняя встреча Оттен и Рейли состоялась в начале сентября. — Господин Константин был крайне встревожен, — сказала Оттен. — Он сообщил, что срочно уезжает из Москвы, но при первой возможности даст о себе знать. Жанну Моренс и Елизавету Оттен арестовали, а в их квартирах оставили чекистские засады. Нашли и третью конспиративную квартиру Рейли. Ее хозяйка — еще одна любовница и связная разведчика — машинистка ВЦИК Ольга Старжевская показала, что Рейли не появлялся у нее с неделю. Арестовав Старжевскую, оперативная группа чекистов и здесь оставила засаду. Вместе с Рейли исчез и Каломатиано. Было установлено, что он скрывается где-то в Москве под фамилией Серповского. Свою конспиративную квартиру он оставил 30 августа. И здесь тоже устроили засады. Мария Фриде съехала с квартиры у Сухарева рынка, не оставив адреса. Некоторые засады «сработали» в тот же день. Елизавету Оттен навестила Мария Фриде. В ридикюле связной чекисты нашли серый пакет с важными секретными документами. Кингисепп вызвал на допрос Александра Фриде. Подполковник внешне был спокоен и подчеркнуто вежлив. Его почти лысая голова при каждом ответе следователю склонялась в поклоне, а на холеном, породистом, сейчас заросшем щетиной лице появлялась заискивающая улыбка. Каждый раз он благодарил Кингисеппа за предложение быть искренним. — Благодарю вас, коллега! Мы с вами юристы, и я отлично понимаю, что вам требуется… Извините, вы хотели что-то спросить? — Расскажите о своем знакомстве с Каломатиано. Фриде сказал приятным баритоном: — Я вполне готов быть искренним, гражданин следователь, и ничего от вас не утаю. Знакомство мое и совместная деятельность с господином Каломатиано начались в мае сего года, числа не помню. Каломатиано обратился ко мне с предложением осведомлять его о хозяйственной, экономической и политической стороне жизни России, но отнюдь не военной… Источниками информации должны были служить слухи, которые в изобилии циркулируют ныне во всех слоях общества, всякие толки и пересуды… — Значит, вы не просто занимались шпионажем, но еще и инсинуацией, клеветой на Советскую власть? — Извините!.. Я хотел сказать — слухи, кроме явно нелепых… — Ясно! Продолжайте. — В этой осведомительской работе я не видел ничего не только преступного, но даже и предосудительного, смею вас заверить, гражданин следователь. Я не шпион, я, так сказать, частный информатор. — И своей осведомительской деятельностью занимались совершенно бескорыстно? — Вопрос был не в материальном вознаграждении, — уклонился от прямого ответа Фриде. — Значит, ваши услуги не оплачивались? Вы оказывали их из высоких идейных побуждений? Фриде доверительно наклонился к следователю: — Ну, в наш меркантильный век ничто не делается совсем безвозмездно. Перефразируя слова поэта, я могу сказать: «Ничто не бесплатно под луною…» Первые месяцы я получал от Каломатиано по шестьсот рублей. Потом несколько больше, а как-то и всю тысячу. — Но у вас нашли пятьдесят тысяч! — Это не мои деньги, — снова поклонился Фриде и изобразил на лице полнейшую искренность. — Перед отъездом из Москвы Каломатиано дал мне эти пятьдесят тысяч на хранение. Делом моей чести было… — И вы, опасаясь воров, спрятали эти деньги в несессере? — Совершенно справедливо. — От юриста можно было ожидать более квалифицированной лжи! Кингисепп взглянул на Фриде полунасмешливо-полупрезрительно. — Я показываю только правду! — Тонкие изящные пальцы подполковника сами собой забарабанили по столу Кингисеппа. — Пока я не слышал ни слова правды. Кто такой Серповский? Вопрос прозвучал неожиданно, а крутой поворот разговора ошеломил Фриде. Он вздрогнул и почувствовал, что вся кровь отхлынула от лица. Еще секунда — и он упадет. — Выпейте-ка это, Александр Владимирович. — Кингисепп быстро налил воды из графина и протянул стакан Фриде. — Серповский — это Каломатиано, — признался Фриде. — Конечно, это было с моей стороны несколько легкомысленно… — Поступили легкомысленно, выдав американскому шпиону удостоверение на имя советского гражданина? Не слишком ли мягко вы оцениваете ваше очередное преступное деяние? — Я поступил легкомысленно, но не преступно. Каломатиано собирался навестить жену. Она живет где-то в Уфимской губернии. Он и попросил раздобыть в Управлении удостоверение на имя Серповского, чтобы в дороге ему не чинили препятствий. — И он едет с подложным удостоверением на Восточный фронт, не так ли? Чтобы собрать там шпионскую информацию. — Он поехал к жене… — Почему на предыдущих допросах вы умолчали об этом удостоверении? — Но меня об этом не спрашивали. — Итак, подведем первые итоги, — сказал Кингисепп. — Вы — шпион, платный осведомитель и клеветник — это раз. Вы выдаете фальшивые документы — это два. Вы — помощник начальника американской разведки в России Каломатиано. Вы помогли ему совершить конспиративную поездку на Восточный фронт, связаться с правыми эсерами, белочехами и откровенными белогвардейцами — это три. Для начала немало, Фриде! А теперь обратимся к другим сюжетам. Расскажите все, что вам известно о бывшем генерале Загряжском, бывшем полковнике Солюсе, о Потемкине? Какого характера информацией вы и эти ваши подручные снабжали Каломатиано? Новые показания Кингисепп занес в протокол. — Учтите, Фриде, информация не была безобидной. Вы — военный юрист и разницу между военными тайнами и обывательскими толками знаете не хуже меня. Свою защиту, гражданин Фриде, вы построили на лжи. Ваши показания — ложь, сплошная ложь! Не разумнее ли начать говорить правду? Фриде побледнел. — Прошу мне верить! — Он поклонился и прижал ладонь к сердцу. — Вы показали, что адрес Елизаветы Оттен вам дал Каломатиано. Вы писали что-нибудь на конвертах? — Нет. Ставил только условные буквы… Сейчас не помню какие. — Значит, письма предназначались не для Оттен? А для кого? — Это мне неизвестно… Фриде понимал, к чему клонятся эти вопросы издалека. Сейчас Кингисепп уличит его в связях с начальниками английской и французской разведок, Рейли и Вертамоном. И тогда не отвертеться! Под ложечкой посасывало. Подступала тошнота. Вот так, наверно, он будет чувствовать себя за несколько секунд перед расстрелом. Вот так… Еще мгновение — и его не станет. У него не останется потомков. Вместе с ним расстреляют и его брата и сестру. Бедная Мария! Ее-то за что? За что? Он чуть было не выкрикнул в лицо следователю свое «за что» и бессильно уронил голову на стол. — Спокойно! — как сквозь сон донеслись до него слова следователя. — Спокойно, выпейте воды. Фриде трясущимися пальцами взял стакан, как утопающий хватается за соломинку, за последнюю эфемерную надежду. — Успокоились? — откуда-то издалека донесся до него голос Кингисеппа. — Теперь продолжим. Итак, вы утверждаете, что вам неизвестно, для кого предназначались письма, посланные Елизавете Оттен в Шереметьевский переулок, три, квартира восемьдесят пять. — Я не знаю, для кого эти письма… — Снова ложь! Но вам, юристу, известно, что такие поступки называются только своими прямыми именами. Это ложь! И притом беспардонная, беззастенчивая. Так лгут и изворачиваются маленькие дети, когда хотят уйти от справедливого родительского наказания. Так поступали вы и в детстве. Фриде был потрясен. Следователь копался и в его биографии, прочитал его дневники. Фриде писал, что начал лгать с того времени, как стал помнить себя, — с шести лет. Счастливая, счастливая невозвратимая пора детства, — так, кажется, сказал Лев Толстой, — как не любить, не лелеять воспоминаний о ней? Они мгновенно перенесли Фриде в другой мир, сделали его благовоспитанным Сашенькой, маменькиным сынком, который с грустью наблюдал, как деревенские Сашки и Машки играют на лугу в лапту и в городки, а ему, барчонку, родители запрещают участвовать в «непристойных» играх и водиться с уличными мальчишками и девчонками. Теперь вот один из таких плебеев допрашивает его. А он из толстовского Николеньки превратился в Раскольникова. — Вы молчите? Вы согласны, что это ложь… Вы прекрасно знаете, что ваши письма предназначались для Сиднея Рейли, а Елизавета Оттен — его связная и любовница, как и ваша сестра Мария! А пакеты, которые Мария носила в Милютинский переулок, во французскую гимназию, предназначались для Анри Вертамона, так? — Вертамон? Вертамон? Впервые слышу. — На первом допросе вы забыли фамилию Каломатиано, а потом вспомнили. Напрягите память! — Нет, Вертамона я не знаю… — А все-таки? Может, подумаете? Фриде молчал. Из головы не выходила мысль: «Этот докопается… Что тогда? Его, подполковника, сына полковника, питомца кадетского корпуса и университета, приговорят к расстрелу… Его не станет. Как же так? Это ужасно». Кингисепп вызвал караул. — Уведите арестованного. Позвонил Петерс и сообщил Кингисеппу, что полчаса назад у подъезда норвежского консульства арестован Каломатиано. Виктор Эдуардович с облегчением вздохнул. Наконец-то попалась крупная дичь!
Сестрорецкий завод весь вывезен в Петроград… В Сестрорецке стоит одна шестиорудийная батарея. В Олонецкой губернии советские войска разбросаны незначительными отрядами… Штаб третьего пехотного Олонецкого полка стоит в г. Лодейное поле, а остальные его части раскиданы по всему уезду…— Теперь скажите, подследственный, эти сведения тоже входят в раздел коммерческой информации? — В этой местности у нас были склады товаров, — не моргнув глазом, сказал Каломатиано. — И, естественно, мы интересовались тем, как она защищена. Нет ли угрозы, что склады попадут в руки немцев… — Немцев? Никаких немцев там и близко нет. А вот английские и американские войска там находятся неподалеку. И для них важно знать, где расположены части и штабы Красной Армии. — Я нуждался только в коммерческой информации. — В таком случае прочитайте вот это! Это письмо, найденное при обыске у Фриде и подписанное номером двенадцать. Что это за агент номер двенадцать? Кто исписал бисерным почерком эти семь листков? Почему потребовались такие сведения, как состояние производства на Тульском оружейном заводе, дислокация штаба Тульского отряда и формирование при нем трех дивизий; перевод Высшего Военного Совета из Тамбова в Арзамас; открытие пулеметной школы и бесплатных стрелковых народных курсов в Твери; формирование латышского стрелкового батальона в Пензе; раскрытие контрреволюционного заговора в штабе Саратовского полка; мобилизация унтер-офицеров, врачей, сестер, фельдшеров, технического персонала и лошадей в Кунгуре Вятской губернии; переформирование батальона Красной Армии в Великих Луках; вялый ход организации Красной Армии в городах Ковров и Гороховец; эвакуация авиасклада из Архангельска в Тверь — по сведениям из Всероссийского главного штаба? Что это? Тоже коммерческая информация? Кингисепп внимательно наблюдал за Каломатиано, пока тот читал донесение бывшего полковника Солюса, своего агента и агента Сиднея Рейли. Но лицо Каломатиано осталось невозмутимым. Он был по-прежнему весел. — Я не могу отвечать за то, — сказал он, — что вы нашли у господина и госпожи Фриде. В подобной информации я не нуждался, а если господин Фриде ее собирал, пусть за это сам теперь и отвечает. И никакого агента номер двенадцать, подписавшего донесение, я не имею чести знать. «Крепкий орешек попался, — подумал Виктор Эдуардович. — Пора бить главным козырем. Бить наповал…» Была поздняя ночь. Кингисепп позвонил Петерсу. — Яков Христофорыч! Прошу сейчас же прийти ко мне. У меня Каломатиано. Кингисепп закурил трубку, предложил закурить Каломатиано и стал рассматривать его, переводя взгляд с веселого лица на ореховую трость арестованного. Каломатиано заметил это, но не подал виду. Он в свою очередь беспечно рассматривал обстановку комнаты, пускал кольца голубого дыма. От Кингисеппа не ускользнуло наигранное равнодушие, и теперь он почти не сомневался в том, что игра будет закончена и прожженный шпион получит мат. Вошел Петерс и сразу тоже взглянул сначала на трость, а потом на ее владельца. — Каломатиано при аресте у входа в норвежское консульство предъявил удостоверение на имя Серповского, — сказал Петерс, обращаясь к Кингисеппу, будто в кабинете больше никого не было. — При личном обыске и осмотре квартиры у него ничего не нашли, кроме… этой трости… Каломатиано вздрогнул. — Этой палочкой, — продолжал Петерс, — про которую нам говорил Берзин, Каломатиано довольно бодро помахивал при аресте. Интересно, что это за штучка? Каломатиано побледнел. И теперь в его глазах уже не таилась насмешка. Петерс сел рядом с Виктором Эдуардовичем и хитро прищурил глаз. Потом подмигнул Кингисеппу. Тот взял со стола ореховую трость и стал ее рассматривать. С лица Каломатиано исчезли последние следы невозмутимости. Кингисепп развинтил палку. Внутри ее был ствол. Всю трость заполняли листочки размером в визитную карточку и меньше с шифрованными донесениями, списками номеров, заменявшими фамилии, папиросная бумага с условными знаками, планами сложнейшей сети шпионажа. На листочках были расписки в получении денег. Игра была проиграна, и Каломатиано обрел словоохотливость. Он любезно объяснял условные обозначения и растолковывал ключи к кодам. «Австрийские мадьяры» в донесениях обозначали металлургическую промышленность. «Германцы» — сахарную. «Австрийские славяне» — продовольственное положение. «Банковская операция» — мобилизацию войск и так далее в том же роде. Под расписками в получении денег было тридцать два номера. Оставалось только одно: выяснить, какие фамилии скрываются на расписках под номерами, кто получал от Каломатиано деньги. А суммы, указанные в расписках, были немалые — от шестисот до тысячи рублей каждая. Но американец будто воды в рот набрал. — Если не хотите, чтобы вас приговорили к расстрелу, назовите фамилии, — отчетливо выделяя каждое слово, сказал Петерс. Каломатиано жалко улыбнулся. Руки суетливо шарили по коленям. — Фамилии, — настойчиво повторил Петерс, постукивая пальцами по столу. Каломатиано молчал. — Тогда будем заканчивать, Яков Христофорович, — предложил Кингисепп. — Уведите арестованного! Но Каломатиано проворно вскочил: — Я скажу все. Все, до одной фамилии… — Кое-какие номера мы можем разгадать сами, — сказал Кингисепп. — Тут написано: «Москва. 50 000 рублей от № 15 получил № 5». Номер 15 — это вы, а номер 5 — Фриде. Продолжайте, я буду записывать. И Кингисепп стал писать со слов Каломатиано:
Относительно найденных в моей трости расписок могу показать следующее: расписки, в которых номера расписываются в получении денег от № 15, — это расписки осведомителей, которые сообщали мне сведения экономического и политического характера. № 15 — это я сам. Под № 8 скрывается Иванов Леонид Александрович в Минске. Под № 11 — Хвалынский, шестьсот рублей в месяц, под № 10 — Потемкин Алексей Васильевич в Смоленске; № 12, 13, 14 перестали служить; № 24 — Загряжский, № 26 — Солюс, шестьсот рублей в месяц; № 5 — Фриде…— А кто все-таки значился под номером двенадцать? — Голицын Евгений Михайлович. — Под номером четырнадцать? — Это вымогатель и шантажист Дмитрий Александрович Ишевский. — Ну, что ж, отправим арестованного, — сказал Кингисепп Петерсу. Каломатиано увели.
Имя Берзина, который помог победить в тайной войне, снискало уважение народа и ненависть врагов. Враги не сложили оружия, а лишь изменили формы борьбы. Локкарт поклялся использовать все связи и средства, чтобы отомстить Берзину и другим латышам. Он сел за книгу «Мемуары британского агента», которой суждено было сыграть роковую роль в судьбе Берзина и других латышей, названных Локкартом участниками «латышского заговора». Не сложил оружия и Рейли, взявшийся за мемуары «Похождения Сиднея Рейли». Писал мемуары и Джордж Хилл, назвавший книгу воинственно и интригующе: «Иди и шпионь! Приключения агента английской разведки». Шесть лет спустя, когда Рейли еще гулял на свободе в Англии, Франции, Соединенных Штатах, собираясь снова перейти границу СССР, чтобы взорвать Советскую страну изнутри, в десятом номере журнала «Пролетарская Революция» за 1924 год были напечатаны воспоминания Якова Петерса: «В поединке «Локкарт — Берзин». Их не без интереса прочитал Локкарт. …На горизонте вновь сгущались черные тучи. Теперь предстояло победить врага и в тайной войне, и в открытом бою. 15 декабря 1918 года Эдуард Петрович со своим дивизионом отправился на фронт.ИЗ ЗАКЛЮЧЕНИЯ ОСОБОЙ СЛЕДСТВЕННОЙ КОМИССИИ ВЕРХОВНОГО РЕВОЛЮЦИОННОГО ТРИБУНАЛА ПРИ ВЦИК
11 августа 1918 года к зам. председателя ВЧК по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией Я. Петерсу явился командир 1-го легкого артиллерийского дивизиона Латышской стрелковой дивизии Э. П. Берзин и сообщил о предложении английской разведки об осуществлении военного заговора на предмет свержения Советской власти и убийства Ленина. …Из этих данных явствует, что перечисленные лица, начиная с бывшего начальника английской миссии в Москве Локкарта и французского генерального консула Гренара, совершили ряд деяний, входивших в общий план свержения Рабоче-крестьянской власти в России, оккупации России иностранными войсками и вовлечения ее вновь в империалистическую бойню.ИЗ СООБЩЕНИЯ «ИЗВЕСТИЙ» (22 СЕНТЯБРЯ 1918 ГОДА)
Разоблачитель Локкарта, ныне заместитель председателя ВЧК т. Петерс, нашел своевременным предать гласности имя этого преданного Советской республике, неподкупного солдата революции, благодаря способностям и высокому сознанию долга которого выл раскрыт гнусный заговор империалистов. Имя командира — тов. Берзин.ИЗ ПРИГОВОРА ВЕРХОВНОГО РЕВОЛЮЦИОННОГО ТРИБУНАЛА ПРИ ВЦИК, РАССМАТРИВАВШЕГО С 28 НОЯБРЯ ПО 3 ДЕКАБРЯ 1918 ГОДА ДЕЛО УЧАСТНИКОВ КОНТРРЕВОЛЮЦИОННОГО ЗАГОВОРА ЛОККАРТА
…Попытка контрреволюционного переворота, будучи сопряженной с циничным нарушением элементарных требований международного права и использованием в преступных целях права экстерриториальности, возлагает всю тяжесть уголовной ответственности прежде всего на капиталистические правительства, техническими исполнителями злой воли которых являются вышеуказанные лица. …Р. Локкарта, Гренара, С. Г. Рейли и А. Вертамона объявить врагами трудящихся, стоящими вне закона РСФСР, и при первом обнаружении в пределах России — расстрелять. …Признать, что организация К. Каломатиано и А. Фриде является организацией шпионажа и контрреволюционного заговора против Рабоче-крестьянского правительства России. К. Каломатиано и А. Фриде расстрелять[23]. …А. Загряжского, А. Потемкина, П. Солюса, А. Хвалынского, Е. Голицына, Л. Иванова, Д. Ишевского, а также Марию Фриде подвергнуть тюремному заключению сроком на 5 лет с применением принудительных работ.
…Вражеская артиллерия обстреляла наступающих. От артиллерийского огня полк понес большие потери, окопался и прекратил наступление. Первая батарея в это время находилась на другом участке полка. Один ее взвод под командованием Блумберга перебросили в район Вентского моста. Блумберг обнаружил на церковной колокольне наблюдательный пункт белых и приказал открыть огонь. Наблюдательный пункт уничтожили за несколько минут — артиллеристы Блумберга хорошо знали свое дело. Батарея белых замолчала. Блумберг перенес огонь на позиции пехоты. Белые не выдержали и побежали. На колокольню поднялся наблюдатель первой батареи. Артиллеристы открыли беглый огонь по белым, которые, спасаясь бегством, спешили скрыться за дальними холмами…То была первая победа артдивизиона Берзина в новом, 1919 году. А потом снова бои и снова победы. В марте второй латышский полк вместе с дивизионом Берзина освобождал город Салдус, занятый переброшенными из Германии частями регулярной немецкой армии. На подступах к Риге артиллеристам третьей батареи дивизиона пришлось удерживать позиции у железнодорожной станции Олайне и шоссейной дороги Елгава — Рига. По железной и шоссейным дорогам, ведущим в Ригу, наступали бронепоезда и бронеавтомобили белых, но батарейцы своим огнем надежно прикрыли оборону полка. Впереди была Рига.
Сэр, я обращаюсь к Вам, как к руководителю органа, который всегда был поборником антибольшевизма и антикоммунизма, и прошу Вас помочь мне обелить имя и честь Бориса Савинкова.Но неоспоримую подлинность процесса подтвердила британская агентурная разведка, и вскоре Рейли адресовал в «Морнинг пост» другое письмо о «предательстве Савинкова», которое раскрыли «стенографические отчеты печати о процессе Савинкова, подтвержденные свидетельством достойных доверия и беспристрастных очевидцев». В разгар скандала Рейли умчался в Соединенные Штаты, а Черчилль удалился в родовое поместье в Кенте. Британское министерство иностранных дел хранило осторожное молчание. А Рейли между тем закладывал в Соединенных Штатах фундамент централизованного шпионажа, достигнув к весне 1925 года значительных успехов. Он регулярно поддерживал связь с агентами в Москве, Берлине, Риме, Хельсинки, Таллине. Он по-прежнему считал, что контрреволюция должна начаться в самой России. Чтобы быть поближе к центру нового заговора, он 6 августа 1925 года выехал с женой из Нью-Йорка в Париж и поспешил вступить в контакт с контрреволюционным подпольем в СССР, надеясь в недалеком будущем перейти советские рубежи. ГПУ помогло ему перейти советско-финскую границу. Последней вестью от него, полученной Пепитой, было наспех написанное письмо из Выборга, датированное 25 сентября 1925 года:
Мне непременно нужно съездить на три дня в Петроград и Москву. Я выезжаю сегодня вечером и вернусь во вторник утром. Я хочу, чтобы ты знала, что я не предпринял бы этого путешествия без крайней необходимости и без уверенности в полном отсутствии риска, сопряженного с ним. Пишу это письмо лишь на тот маловероятный случай, если бы меня постигла неудача. Даже если это случится, прошу тебя не предпринимать никаких шагов: они ни к чему не привели бы, а только всполошили бы большевиков и способствовали выяснению моей личности. Меня могут арестовать в России лишь случайно, по самому ничтожному, пустяковому поводу, а мои новые друзья достаточно влиятельны, чтобы добиться моего освобождения.«Король шпионов» угодил в такую же ловушку советских чекистов, в какую попался Савинков. Приговор Верховного Революционного Трибунала, вынесенный Рейли 3 декабря 1918 года, привели в исполнение в 1925 году.
16 апреля 1923 года…Рекомендацию от имени главы Советской власти получил сын генерала и племянник сенатора Российской империи, потомок родовитых бояр Мордухай-Болтовских. Владимир Дмитриевич сразу обратил на себя внимание великолепной эрудицией и был прозван ходячей энциклопедией. Вряд ли среди молодых инженеров и техников под началом Мордухай-Болтовского были более подвижные и энергичные, трудолюбивые и выносливые, чем он сам, крупный специалист, принесший на Вишеру опыт многих строек. Беснуется, бывало, лихая метель или трещит от свирепых морозов сосновый лес, а Мордухай-Болтовской, подняв бобровый воротник, ходит весь день из конца в конец стройки. Ходит, опираясь на неизменную трость, и протирает замерзшие очки. Ходит и все проверяет, как идут работы в организованных им тепляках, хорошо ли схватился бетон и не замерзли ли трубы отопления. Бывало, зальют все кругом беспросветные осенние дожди, а он все бродит по объектам в вымокшей кожаной куртке… Домой, в барак, где ожидала его Антонина Николаевна, заглядывал он лишь перекусить или переменить насквозь промокшие сапоги. Интеллигента старой закваски выдавала разве только удивительная мягкость. Пораженный неожиданным холодком в тоне собеседника, он пристально смотрел на него, протирал очки и, подняв брови, произносил: — Господь с вами! Разве что случилось? А если замечал, что человек чем-нибудь удручен, обращался к нему встревоженно: — Помилуй бог! На вас лица нет… Какое-нибудь несчастье? Или заболели?УДОСТОВЕРЕНИЕ
Владимира Дмитриевича Мордухай-Болтовского я знаю много лет и вполне рекомендую его как опытного инженера и честного работника.Председатель ВЦИК М. К а л и н и н.
1. Шефом стройки должен быть сам Берзин или его помощник Алмазов. 2. Все основные материалы доставить на стройплощадку в трехдневный срок. 3. Проектному отделу в два дня сделать чертежи фундаментов и в пять дней — основные рабочие чертежи.Берзин принял вызов и не дал покоя ни Алмазову, ни снабженцам, ни проектировщикам. Каждый день его видели на стройке. Клуб был сооружен за сорок один день. Эдуард Петрович знал, кому доверить любую скоростную стройку. Что бы ни поручалось Максову — судоверфь или причалы, речные баржи или лесозаводы, железобетонные производственные корпуса или рубленые жилые дома, — все делалось в срок и досрочно. Не раз, когда требовалось сделать почти невозможное, Берзин обращался к Максову: — Ну, старина, вытянешь? Как думаешь? Максов отвечал деловито и просто, как солдат: — Если надо — вытянем… Такое дело… Берзин и тот как-то засомневался: уж слишком мало оставалось времени для сооружения лесной биржи: — А если не справишься, тогда что? Максов обиделся: — Я же коммунист, товарищ Берзин. Коммунист… Он был уверен не только в себе, но и в своих подопечных, к которым, как сам говорил, имел подход. А если к людям подойти, они свернут горы. Его за это и избрали членом фабкома. И вот теперь Максов и «орлы» с гордостью любовались делом рук своих и посматривали на всех, кто был в клубе, как хозяева, хорошо принявшие гостей. После доклада на трибуну уверенно поднялся и произнес речь Лазарь Коган, председатель Правительственной комиссии. Начав с международной обстановки, он столько, сколько нужно, — ни меньше, ни больше, — сказал о внутреннем положении, о происках врагов и бдительности, прокомментировал основные достижения на фронтах социалистического строительства и перешел к победе на Вишере, как он назвал то, что свершилось у всех на глазах. Опытный оратор, он умел вставить, где нужно, острое словцо и подчеркивать мысль эффектным жестом. По сравнению с Коганом незаметным показался на трибуне писатель Борис Левин. Растерянный, смущенный, он сначала долго стоял, собираясь с мыслями. Неловкость, вызванную неудачей Бориса Левина, сгладил Роберт Апин. Берзин сразу, как только Апин приехал, представил его Алмазовым, как старого большевика, своего первого наставника, верного товарища по армейской службе и суровым дорогам гражданской войны, боевого комиссара и литератора. Свою речь Роберт Августович посвятил самому главному, самому важному — преданности делу, за которое отдавали жизнь многие поколения борцов, верности идеям и принципам ленинской партии, мечтам и чаяниям многоязычного народа, который пережил жестокие испытания и преодолеет все, что встретится на его пути. Апин говорил о Ленине, о рыцарях революции и гражданской войны, довольствовавшихся осьмушкой черствого остистого хлеба, селедочной похлебкой и мечтавших о преобразовании планеты. И вот здесь от Апина вишерцы впервые услышали, что в тяжелое время прошел испытания на верность и руководитель стройки Эдуард Берзин. — Это он в критический момент открыл артиллерийский огонь по мятежному левоэсеровскому гнезду в Москве, — сказал Апин. — И на него же сделали миллионную ставку многоопытные Локкарт и Рейли. Не вышло! Авантюра провалилась. Вот он сидит рядом с нами, неподкупный солдат революции. Берзин нетерпеливыми жестами пытался остановить Апина. Но бывший комиссар продолжал: — Солдат революции не должен оставаться для нас неизвестным солдатом! Эдуард Петрович смотрел на Апина укоризненно и сердито. У него набухли и покраснели веки. Такое с ним бывало, когда он расстраивался. Берзина настойчиво просили выступить, но он сказал: — Не говорун я. Увольте. И без того наговорили лишнего. Ольге хотелось как можно больше узнать о том, что скупо сообщил о Берзине Апин. После собрания, во время ужина, Ольга решилась расспросить Эдуарда Петровича, но он уклонился от разговора на эту тему и принялся журить ее и Алмазова за расточительство, за то, что они истратили на угощение всю алмазовскую премию. Но Алмазовы радовались от души, что они могут принять так много гостей. Маленькие столы, сдвинутые в один длинный, не отличались особой сервировкой, но зато поражали невиданными на Вишере блюдами. Ольга блеснула хабизджином — пирогами из сыра и другими осетинскими кушаньями, а гость Алмазовых, Беник Мовсесян, собственноручно изготовил неподражаемый армянский шашлык. Завен, еще не оправившийся после болезни, вскоре ушел, а гости пировали до самого утра. Захмелевший журналист в очках все приставал к Бенику, чтобы он еще раз пропел «Черные глаза». — Ну с душой, с душой! Ну что тебе стоит? Беник пел действительно с душой. Потом его и хозяйку дома заставили танцевать под патефон лезгинку. Наконец Ольге удалось улучить удобный момент и завязать разговор с Апиным. Но и Роберт оставался немногословным. Он сказал только: — В Москве пишется пьеса «Авантюра». Главный герой ее — Берзс. Это Эдуард Петрович. Вот там и будет все сказано. И о деле Локкарта, и об эсеровском мятеже. — Почему же Берзс, а не Берзин? Ведь это невыдуманный герой! — На этом настоял сам Эдуард. — А как же вы обо всем узнали? Как подружились с Берзиным? — Это длинная история… Сколько ни допытывалась Ольга, все было тщетно. Не узнала она и того, что пьесу «Авантюра» пишет сам Апин, что, работая в Главном штабе Красной Армии и в ОГПУ, он получил доступ к архивам и ознакомился со всей подноготной одного из самых зловещих заговоров иностранных разведок. Одним словом, многое в недавней жизни Берзина по-прежнему оставалось закрытым завесой тайны, которую хранили два друга, хотя, скорее всего, думала Ольга, здесь не было никакой тайны, и все объяснялось скромностью Эдуарда Петровича. Даже сама Эльза знала о роли мужа в событиях восемнадцатого года в самых общих чертах. Эдуард Петрович не любил рассказывать о себе никому. Правда, кое-что было известно Алмазову и другим людям, имевшим отношение к финансированию строительства, — главному бухгалтеру Павлу Евгеньевичу Евгеньеву и его заместителю Павлу Алексеевичу Дроздову, да и то потому, что на балансе предприятия был специальный счет: «Наркомфин СССР по расчетам с Берзиным Э. П.» Это был особый фонд из денег, полученных Берзиным от Локкарта и Рейли. Им по-прежнему распоряжался Эдуард Петрович.
Мы знаем, что вам этого учреждения не полюбить. Еще бы! Оно умело ваши интриги и ваши происки отражать как никто, в обстановке, когда вы нас удушали, когда вы нас окружали нашествиями, когда строили внутренние заговоры и не останавливались ни перед каким преступлением, чтобы сорвать нашу мирную работу. У нас нет другого ответа, кроме ответа учреждения, которое бы знало каждый шаг заговорщика и умело бы быть не уговаривающим, а карающим немедленно.Посеявший ветер пожнет бурю! На белый террор мы ответили красным. Надежно укрылся от ГПУ лишь старый приятель Рейли Джордж Хилл. Его защищали не только дипломатический иммунитет и стены английского консульства на берегах Даугавы, но и продажный правящий синклит буржуазной Латвии. И его затея тоже лопнула, когда в Риге в том же двадцать пятом организовали слежку за Берзиным — тогда начальником отделения ОГПУ. Больших трудов стоило ему отпроситься у Петерса в эту поездку. И Дзержинский и Петерс всячески предостерегали его. Поездка в Латвию расценивалась как слишком большой и неоправданный риск. Наконец отпустили. Надо же было Эдуарду хоть через шесть лет повидаться с родителями в Риге, узнать, как они там живут. В Латвию Берзин приехал нелегально, под чужим именем. До Риги добрался только ночью. К родному дому на окраине шел, когда совсем стемнело. И все-таки заметил слежку: за ним скользили две тени. Пришлось кружить по переулкам и дворам, пока они не отстали. Его ждали за деревом, у калитки родительского дома на улице Шкерсу, 13. На этот раз человек был один. Прежде чем Берзин вытащил револьвер, незнакомец шагнул навстречу и прошептал, что он не враг и пришел предупредить Эдуарда: в доме — засада. Пусть немедленно возвращается другой дорогой и уезжает. Человек назвал себя. Это был стрелок из его дивизиона. Берзин скрылся. Утром в вагоне поезда, увозившего Эдуарда к советской границе, он раскрыл газету и увидел свою фотографию и статью о себе. Его изображали палачом и садистом, которого надо немедленно поймать и уничтожить. Под фотографией подпись: «Председатель ЧК Берзин — самый крупный красный палач». Решили даже повысить в чине, чтобы подороже взять за голову. Статью, несомненно, приурочили к его приезду. Значит, пронюхали! Берзин с отвращением смял газету и бросил. Но название и номер запомнил: «Латвис», № 997 за 21 января 1925 года. Берзин не знал, что в планы тех, кто следил за ним, вовсе не входило тогда получить его голову. В то самое время, когда он в купе курьерского вспоминал о Локкарте, Рейли и других старых «знакомых», Локкарт тоже думал о нем, дописывая последние страницы «Мемуаров британского агента».
В результате работ возглавленной мною полуторагодовой геологоразведочной экспедиции на Колыму, организованной в 1928 году Геологическим комитетом в Ленинграде по договору и на средства «Союззолота», я вынес от Колымы впечатление, как от новой грандиозной металлогенической и, в частности, золотоносной провинции. Промышленные перспективы ее я оценивал самым оптимистическим образом. По прибытии на «материк» я сделал соответствующее сообщение во Владивостоке в местном отделении «Союззолота». задержался на несколько дней в Иркутске и в Москве, где информировал о результатах работ и перспективах Колымы начальника «Востокзолота» Г. И. Перышкина и начальника «Союззолота» А. П. Серебровского. Везде меня слушали с большим вниманием, очень интересовались Колымой, но в мою оценку вносили большие поправки на мой «колымский патриотизм». Во Владивостоке мне прямо заявили: «Все-таки Колыме далеко до Калара». Вернувшись в декабре 1930 года в Ленинград, я принялся усиленно пропагандировать Колыму. Без большого труда мне удалось добиться организации в 1930 году новой Колымской экспедиции. В мае этого года экспедиция во главе с В. А. Цареградским выехала из Ленинграда. Вместе с тем и по линии «Союззолота» шла усиленная заброска на Колыму новых кадров старателей, продовольственного и технического снабжения… Благодаря моему «колымскому патриотизму» мне удалось привлечь внимание к Колыме, но все-таки не в такой мере, как этого хотелось… Применяя геолого-статистический метод, я попытался в цифровом выражении оценить золотопромышленные перспективы Колымы. Получились цифры, которые меня самого приводили сначала в священный ужас. С этими цифрами я стал ратовать за Колыму. В зиму 1930—1931 годов мне пришлось сделать бесконечное количество докладов, писать докладные записки, уговаривать, убеждать, доказывать. Одни первый раз в жизни слышали о Колыме и наивно спрашивали: «А золото там вообще обнаружено?» Другие, уже слышавшие о ней, считали мои цифры фантастическими, нереальными, требовали разведанных запасов. Мои аргументы о региональном развитии золотоносности, о громадности золотоносной области считались необоснованными…Берзин оторвался от докладной, и лицо его посветлело, исчезла тень, вызванная встречей с англичанами. «Прав Билибин, — подумал он. — Устроили ему в главках и трестах заколдованный круг. Подайте им, видите ли, разведанные запасы. А денег на разведку — с гулькин нос! Не хотели рисковать. Отказать спокойней. А стране нужно золото. Каков же собой, этот Билибин?» Эдуарду Петровичу он казался русоволосым богатырем, наверное, с бородой, тоже русой или рыжей. Но ведь это не просто геолог, видно, что он ученый, быть может, рафинированный интеллигент, неприспособленный к жизни. Эдуард усмехнулся. В созданном воображением образе Билибина было и нечто такое, что роднило ученого с ним самим. Что же это? Влюбленность в мечту? Дух искательства и бескорыстие? Эдуард Петрович дочитал докладную:
Несмотря на громадное количество затраченной мною энергии, все мои попытки потерпели к весне 1931 года полное фиаско. Правда, была организована постоянная Колымская база Главного геологоразведочного управления (ГГРУ), и я в качестве техрука этой базы с целым штатом геологов выехал в мае 1931 года из Ленинграда. Но средств на работы базы было отпущено много меньше миллиона, без надежды на увеличение их в ближайшие годы. Мой план развития Колымы пришлось похоронить…Эдуард Петрович перечитал и план, о котором упомянул Билибин. Собственно, их было два. Первый назывался планом развития геологоразведочных работ на Колыме и определял, где и как следует вести разведку золота. Были подсчитаны и капиталовложения на разведку — четыре с половиной миллиона с последующим прогрессивным увеличением. Второй план требовал строительства 500-километровой дороги, соединяющей Колыму с бухтой Нагаева. Берзин знал, что дорога из Нагаева в тайгу — ключ к золотой Колыме. Но «Союззолото» не могло вручить ему этот ключ — дороги не было. «Экспедиция Дальстроя едет на голое место», — так, кажется, сказал ему Сталин. Но основные вехи уже намечены, есть энергичные люди. Вон сколько их вокруг Билибина: Цареградский, Вознесенский, Раковский, Васьковский, Вронский, Казанли… Все — геологи! Наверно, такие же мечтатели и энтузиасты, как и Билибин. Но многое еще неясно. Неизвестны промышленные запасы. Не указано размещение того, что выявлено. Да, не получат ничего ценного агенты «Интеллидженс сервис», если даже в их руки попали столь скупые сведения. Но взбесит их это наверняка. О Дальстрое, конечно, пронюхали. Поймут, что концессии «Лена Голдфилдс лимитед» скоро крышка. Вот чьи планы придется похоронить, а не Билибина! И снова, как в восемнадцатом, Берзин стал для них костью поперек горла… Со слов Рудзутака Эдуард Петрович знал о конфликте между компанией «Лена Голдфилдс лимитед» и Советским правительством. Англичане, а за их спиной и американцы, бесцеремонно попирали концессионный договор. Дельцы из Сити почувствовали силу. Еще бы! В их компании небезызвестный политический делец Чемберлен. У руля — нью-йоркский воротила Бененсон, захвативший львиную долю акций… Вот почему «лимитедчики» повели себя так нагло. Пытаются установить свои порядки на советской территории. Прижимают рабочих. Не вкладывают крупные капиталы, которые должны вложить. Как хищники, хватают что поближе и поудобней. Пустились на разные хитрости и маневры, чтобы не платить Советскому государству налогов и долевых отчислений от прибылей… Дают ложные сведения о результатах разведок. Укрывают действительные запасы золота. Всюду у них «золотые алтари» — скрытые, законсервированные забои с богатым содержанием золота. Наглухо заделанные бревнами, схваченными железными скобами, заваленные пустой породой, как заброшенные выработки. Попробуй их найти! Будут лежать золотые клады в глубокой тайне до поры до времени. До той поры, когда рухнут большевистские Советы. Рухнут тогда и глухие стены «золотых алтарей», Все перейдет в полную собственность компании «Лена Голдфилдс лимитед». А пока надо ждать и сокращать сроки существования Советской власти. Все средства для этого хороши: саботаж, шпионаж, искусственные продовольственные затруднения… «Не видать им больше советского золота, — подумал Эдуард. — Прихлопнем их Дальстроем. Колымское золото — это не жалкие крохи, которые мы получаем от иностранцев через магазины «Торгсина», чтобы пополнить оскудевший золотой запас страны и расплачиваться за импортное оборудование. Колыма станет валютным цехом Союза». Сейчас в купе, освещенном мягким голубоватым светом, хотелось восстановить в памяти каждое слово Яна. Берзин и сам не помнил, как и когда Рудзутак стал для него таким близким человеком. Ведь они совсем разные. Берзин всегда добр и внимателен к тем, кто заслуживает уважения. А Рудзутак — неприветлив, резок и грубовато прямолинеен даже с друзьями. Берзин следил, чтобы его шутка не слишком задела человека, а юмор Рудзутака едок и беспощаден. Берзин не раз ловил себя на излишней доверчивости, а Рудзутак сдержан в словах и ничем сокровенным никогда не делится. Лишь ему иногда приоткрывает оконце в душу. И тогда видно, что при всей внешней суровости он добр, отзывчив и чуток. Этот волевой и твердый, не терпящий над собой никакой единоличной власти человек — сама принципиальность. Но что сдружило их, таких разных по характерам, возрасту и положению людей? Может, действовал закон взаимного влечения противоположностей? Как бы то ни было, когда Берзин находился в Москве, встречались они очень часто, и не только в служебном кабинете, но и на квартире Яна или на его подмосковной даче. Эдуард закрыл глаза и представил себе кремлевскую квартиру Рудзутака на втором этаже Кавалерского корпуса. Полутемная передняя с ванной у стены и шкафом для продуктов. Налево из передней — дверь в маленькую солнечную столовую, с буфетом в углу и столом посредине. Прямо — вход в кабинет и через него — в спальню. Вот и вся квартира одного из руководителей правительства. В кабинете — письменный стол, пианино, тахта, кресла, стеллажи с книгами. В спальне аккуратно убранная кровать, платяной шкаф и шахматный столик… Единственной вещью, которую можно назвать «шикарной», здесь были шахматы. Белые и красные, выточенные из слоновой кости, они хранились под стеклянным колпаком. Впрочем, в Перхушкове был у Яна еще сеттер Атос золотисто-коричневой масти, с которым Рудзутак разделял недолгие часы охоты. В тот вечер они допоздна играли в шахматы. Эдуард передвигал резные белые фигуры сидя. Ян предпочитал сражаться стоя, будто сверху было виднее. В белом шерстяном свитере под черным пиджаком он выглядел совсем по-домашнему. Посвистывая, раскачивался с носков на пятки и держал руки в карманах брюк, время от времени вынимая правую, чтобы переставить фигуру. Делал он это быстро и уверенно. Берзин играл сосредоточенно, но скоро белые были прижаты. Рудзутак строго прищурил близорукие серо-зеленые глаза. — Ты, Эдуард, опрометчив или слишком доверчив. Неужели ты серьезно думал, что ладья отдана тебе из любезности? Я же заманил тебя в ловушку. — Ну, заманить меня трудно, Ян. Просто ты быстрее думаешь. — Не оправдывайся. Не забывай, что и в жизни с твоим характером можно легко оказаться в цейтноте. — Пока-то не приходилось и, думаю, не придется. Жизнь не шахматы. — Вспоминаешь, что обставил черную лису Локкарта? Рано успокоился. Такие люди способны на реванш, и Локкарт еще попытается это сделать. А в жизни, особенно в политике, немало общего с шахматами. Однообразны лишь первые ходы. Сбивает противника только неожиданность… Белые безнадежно проиграли, и Берзин скоро признал это. То же повторилось и в следующих партиях, кроме одной. На этот раз дал маху Ян. — Опять захотел повторить прошлый маневр? — не без ехидства улыбнулся Берзин. — Бью тебя твоим же оружием: самый гениальный ход не может быть повторен в той же ситуации, если противник не безнадежный дурак. Сдавайся, дорогой товарищ! Твоя карта бита. Потом Рудзутак подошел к пианино и, по-прежнему стоя и раскачиваясь, стал подбирать мелодию русской песенки:
У вас еще есть время подумать и не забираться так далеко, что некому будет принести цветы на вашу могилу и ее никто не найдет.Что это? Мистификация? Чья-то глупая шутка или угроза, с которой надо считаться?.. Может, это любители золота с Семеновского базара? Он разорвал в клочья бумажку, как когда-то грязный листок «Латвис» с угрозами по его адресу. Исчезла боль в спине, и энергия утроилась. Чем меньше было шансов на немедленное отплытие, чем больше помех, тем быстрее и напористей он действовал. Временами даже терял хладнокровие, спокойствие и выдержку. Так равнинная широкая река, сдавленная на порогах каменной тесниной, обретает стремительность, вскипает клокочущими бурунами и рвется вперед, сметая все на своем пути. Какая уж тут «интеллигентская» мягкотелость, от которой предостерегал Рудзутак! Посмотрел бы Рудзутак сейчас на Бороду, не то бы сказал. Бывает, конечно, с ним и такое, признавался себе Берзин. Ян видит его насквозь. Но ведь он — живой человек, и ничто человеческое ему не чуждо. Только всему свое место и время. А сейчас у него в мыслях лишь одно: скорей! скорей! Наконец назначен день отплытия — 10 января. Вместе с парторгом Григорьевым Берзин провел собрание. Разъяснил, что предстоит в пути. И всем задал один и тот же вопрос: — Не хотите ли вернуться в Москву? Еще не поздно. Желающих не нашлось. Остаток дня было решено посвятить Владивостоку. Много памятников в городе. Сколько имен расстрелянных, утопленных, сожженных в паровозных топках борцов великой революции хранят они! На вокзальной площади Эдуард остановился у каменного пьедестала, на котором возвышалась отлитая из металла фигура Ильича. Лишь восемь лет прошло с того дня, как Берзин видел его живого. Видел в последний раз… Еще раз прочитал вырубленные на постаменте памятника знакомые слова: «Владивосток далеко, но ведь это город-то нашенский». Долго стоял здесь, возле памятника, Берзин. На морском кладбище, открытом соленым ветрам, где каждый камень говорит о вечном покое, внимание Берзина привлек обелиск из белого мрамора. Вверху — пятиконечная звезда. Ниже, в углу, — дата: 1929. Еще ниже — надпись: «От трудящихся города бойцам Особой Краснознаменной Дальневосточной Армии, героям Мишань-фу». «Это связано с Блюхером! — подумал Берзин. — Далеко он пошел после Перекопа и Юшуня, где мы виделись в предпоследний раз. У него были Волочаевка, Джалайнор, Мишань-фу и, наверное, будут новые боевые вехи. Граница опять неспокойна. А вот я стал с тех пор тыловой крысой. Умру, и не вспомнят, что был такой солдат Берзин. Блюхер, правда, еще не забыл меня и даже по фронтовому обычаю взаимопомощи подбросил на Колыму тысячу демобилизованных ребят». Когда в Хабаровске Берзин забежал к Блюхеру на Серышевскую повидаться, он первым делом поздравил командарма: — Хорошо выглядишь, Василий! Черногривый и усы, как у молодого. Бравый усач-гренадер. Годы тебя не берут. — Это, Борода, оттого, что я приговорен к смерти. Умереть могу только по приговору, не иначе. А приговор некому исполнять. Вроде как заколдован. — Шутишь? — Нет, не шучу. Недавно извлек из архивов документик. Храню у себя. Еще в двадцатом приговорил меня Врангель к смертной казни через повешение, как унтер-офицера царской армии. За измену родине. Неизвестно только — какой. И непонятно, почему так поздно приговорил. Все чин по чину оформлено, с подписями и печатями. Исполнить лишь не смогли. Даже и не подозревал Эдуард, что и он приговорен к смерти, и приговорен дважды. Сначала английской разведкой. Потом белыми. В архивах белых армий пылятся пожелтевшие бумаги, и на одной из них витиеватым шрифтом напечатано:
Деникин отменил тогда смертный приговор, ссылаясь на конфирмацию, хотя она была тут ни при чем. Кому-то из его английских советников это было выгодно. И даже осенью девятнадцатого, когда деникинская контрразведка хорошо знала, что осужденный Берзин со своим дивизионом осмелился пойти против самого Деникина в рядах Латышской дивизии — ядра ударной группы Калнина, громившей деникинцев под Орлом, измененный приказ остался в силе.ПРИКАЗ
ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ВООРУЖЕННЫМИ СИЛАМИ ЮГА РОССИИ
№ 553
гор. Екатеринодар, 26 марта 1919 года. Приговором военно-полевого суда при Коменданте Главной квартиры от 18 сего февраля прапорщик Эдуард Берзин за то, что служил у начальника большевистского отряда Калнина, т. е. за преступление, предусмотренное 100, 108 и 1081 статьями Уложения о наказаниях, по редакции приказа по Добровольческой армии 1918 года за № 390, присужден по лишении всех прав состояния к смертной казни через расстреляние. По конфирмации, по ходатайству суда смертная казнь мною заменена четырьмя годами арестантских исправительных отделений с лишением всех особенных лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ.Генерал-лейтенант Д е н и к и н.Начальник судного отделения — капитан фон Р е н н е.
Семьи всех участников экспедиции здоровы тчк Целуют вас зпт желают доброго пути тчк А л м а з о вТакие радиограммы будут приходить каждый день. Подобная работа не могла вполне удовлетворить Порфирия Григорьева. Парторг экспедиции потому и отправился в столь далекий и трудный путь, что стремился приложить свою энергию к делам крупного масштаба и широкого размаха, требующим полной отдачи сил и способностей, хотя не гнушался и мелких, будничных дел. Где-нибудь на поле боя или в колымской тайге перед Порфирием открылось бы куда больше возможностей развернуть свои организаторские способности и проявить решительность. Но гражданская война уже давно кончилась, новых военных конфликтов после КВЖД еще не предвиделось, а Колыма еще не начиналась… Вот и приходилось пока ограничиваться организацией лекций и бесед, выпуском стенгазеты, устройством шахматных баталий — всем тем, что позволяло держать участников экспедиции в курсе событий, готовить их к тому, что предстояло встретить на Колыме, и поднимать их настроение. Первый вечер в море ознаменовался посрамлением «бородачей». Сначала они сражались в преферанс друг с другом — Берзин, Лапин, Рылов и Балынь. Потом это надоело, и Эдуард Петрович бросил вызов молодежи. За ее честь уполномочили постоять Соловейчика: он среди безбородых был единственным, кто имел некоторое представление о преферансе. Его предупредили: — Покажи этим дедам. Попробуй только проиграть! Балынь освободил место Иосифу. Поле битвы — два привинченных к полу столика — окружили болельщики. Каждый считал долгом вставить словечко, чтобы сбить спесь с «бородачей». Атмосфера накалилась до предела. Соловейчик и сам не поверил тому, что после двухчасовой игры он оказался победителем. Долго не расходились из кают-компании. В шахматном турнире чемпионом тоже стал Соловейчик, и рядом со стенгазетой появилась турнирная таблица.
Мария! Я хочу говорить стихами, перефразируя строки поэта:Вошел Эпштейн, сосед Калныня по каюте, нечаянно взглянул на первую страницу дневника и решил, что сегодня тоже сядет за письмо Белле. А Калнынь продолжал:Но я не умею писать стихи и пишу дневник, посвященный тебе и Кузнечику. Она будет читать его, когда станет большой. Береги ее! 11 я н в а р я. Милая Мария! Уже второй день, как я качаюсь на морских волнах. Когда только еще начало светать, мы вышли в открытое море, посылая последний привет бледно мерцающим огням маяков на берегу… Суждено ли нам еще увидеть этот берег?.. И когда это будет? Стою на капитанском мостике, душа переполнена, но поделиться не с кем. Чувствую себя одиноким, и поэтому немного грустно. Справа — все еще берег, слева — необозримая даль… Первый раз в жизни довелось увидеть тюленей. Их было много на льдинах. С приближением корабля они исчезали, только один подпустил совсем близко. Можно было ясно видеть его глаза, усатую морду…Мария, милая Мария,Мне очи ясные твои,Твои мне взгляды огневые —Как слезы первые любви.
Около 12 часов льды кончились. Погода чудесная. Солнце. Многие ходят по палубе в одних гимнастерках. Море совсем спокойное. Только сегодня в 9 часов начало качать… Погода все еще теплая, как летом. У меня весь день открыт иллюминатор…И Эдуард в своей каюте тоже писал Элит и тоже смотрел на море. До восхода солнца вода отливала сталью, совсем как на Каме. Он вспомнил о непрочитанном журнале и, закончив письмо, перелистал «Огонек». Серая, невзрачная бумага… Когда его выпустили? 20 ноября 1931 года. Тогда еще не успели получить вишерскую. А как радовались журналисты и писатели, как приветствовали вишерцев на вечере, устроенном в их честь в редакции «Огонька». Чествовали как героев. Это все Борис Левин. На Вишере не нашел нужных слов, а в Москве рассказал о строителях Михаилу Кольцову такое, что тот срочно созвал пресс-конференцию. А вот и очерк о них, о вишерцах… Десять фотографий. Фотопанорама лесной биржи. Там, где раньше медведи удили рыбу. Главный корпус комбината… Зал бумажной машины… И люди, которые все это построили. Его портрет… В солдатской гимнастерке с петлицами без знаков различия и в фуражке со звездой. Алмазов, Лифшиц, Мордухай-Болтовской, Максов, Пемов — эти приедут на Колыму, дали слово. Инженеры Соколовский, Вейнов, Заборонок… Лучшие ударники Борисов, Власенко… Может, и эти приедут. Да, многие приедут оттуда, многие. Надо, чтобы и на Колыме была такая же крепкая дружба. Ведь, как и любовь, она может дать трещину, а треснутый сосуд не звенит. Берзин снова вернулся мыслями к Колыме. Главное, чтобы там, куда он едет, было все так же, как на Вишере. Ради этого он готов на все. Такая уж, видно, его судьба. Люди сквозь годы идут к любимой цели, а он все дальше уходит от нее. На третьей странице «Огонька» Берзин увидел большое фото во всю полосу. Празднование четырнадцатой годовщины Октября в Москве. На трибуне Сталин в солдатской шинели и фуражке. В первом ряду, у гранитного угла, Рудзутак. В светлом макинтоше, в пенсне, правая рука у кепи. Задумался. О чем думаешь, Ян? Не о друзьях ли, о которых надо помнить не только, когда они рядом? Берзин выглянул в открытый иллюминатор. Волны лизали серыми языками дрожащий бок «Сахалина». Начиналась мертвая зыбь, по которой моряки узнают о приближении тайфуна.
11 января, 9 вечера. К вечеру начал дуть ветер, еще больше взволновавший море, а сейчас, когда я пишу эти строки, корабль так сильно качает, что одной рукой я все время держусь за столик, чтобы не сползти со стула на пол. А мой большой мешок в углу около двери отбивает мне поклоны до земли. Кругом гремит, грохочет; стучит где-то незакрытая дверь. Но капитан говорит, что это еще совсем ерунда, и смеется, когда я ковыляю, как пьяный. Кое-кто уже начинает «кормить» рыбу. Я пока еще держусь, хотя не могу сказать, что эта качка мне очень приятна: так и кажется, что вот-вот, хочется или не хочется, а придется и мне принести свою жертву морскому богу… Я только сейчас начал понимать, что означает «качка на море». Идешь по палубе, и вдруг кажется, будто пол у тебя под ногами проваливается и, если не удается найти, за что ухватиться, оказываешься на полу. Не придерживаясь, нельзя ступить ни шагу… У многих начинается морская болезнь. Я пока держусь…Если бы Карл присоединился сейчас к веселому обществу в кают-компании, он увидел бы, как прекрасно держались все, кто остался там после чая. Судорожно раскачивались на карданных подвесах гроздья круглых матовых абажуров. Звенела посуда в буфете. Кипела, взлетая к пробкам, вода в графинах. По линолеуму стремительно перекатывался биллиардный шар, а Соловейчик, Фейгин и другие геологи из дружной пятерки вели себя так, будто они не впервые попали на море, а давно уже стали «морскими волками». Правда, у Яши все время предательски сосало под ложечкой и к горлу подкатывал противный ком, но разве мог он признаться в этом? Соловейчик убеждал его, что если это называется морской качкой, то, очевидно, слухи о страшных тайфунах в Тихом океане, цунами, грозных штормах и прочем сильно преувеличены. Наталья Истомина не посрамила чести прадедов-адмиралов и ходила по кают-компании широким мужским шагом, не придерживаясь за столики. Она беспрерывно курила папиросу за папиросой. Окончательно покоренный старпом Андрей мысленно называл ее «мечтой моряка». Трое влюбленных на борту «Сахалина» не скрывали своих чувств от окружающих. Самым постоянным оказался Перн. Для синеокой Марии он придумывал ласковые и нежные имена. Влюбленному австрийцу Мария Бергут казалась королевой Марго, мечтательной и пылкой Маргаритой Валуа. Ей посвящали «оды» многие доморощенные поэты из числа пассажиров. Но бесспорными претендентами на сердце Марии считались только Антон Перн и Саша Кац, хотя австриец совсем не пользовался взаимностью. Мария по-прежнему относилась к нему с холодным пренебрежением. Обладатель мифических миллионов — маленький, толстенький снабженец не был влюблен. Он лишь удачно разыгрывал эту роль, и его любимую песенку «Разменяйте мне семь миллионов…» Мария, как видно, принимала всерьез. Она смотрела на Сашу почти благосклонно и отвечала… «Ананасами в шампанском» Игоря Северянина. Саша сделал круглые испуганные глаза и обратился к товарищам с шутливой речью: — Граждане! Что ж это такое? Куда деваться несчастным влюбленным, у которых нет никаких миллионов? Сегодня она, видите ли, требует, чтобы ей подали ананасы в шампанском, а завтра — извольте налить шампанским ванну, в которой будет купаться! Верьте Кацу, этого следует ожидать от особ с королевским аппетитом. Нет уж увольте! Кац добровольно исключает себя из сонма унылых поклонников. Старпом Андрей неотрывно смотрел на смуглое лицо Истоминой, заглядывал в серые насмешливые глаза. Но все это было бесполезно, ибо «мисс из знатной семьи» была даже не чужая невеста, как утверждал старпом в своей песенке, а чужая жена. Ее муж, радист Дмитрий Брылкин, позеленев от качки, сейчас лежал в каюте. И старпому не могли помочь ни роль гида Натальи на корабле, ни красочные рассказы о лазурных и южных морях и белых виллах, в которых живут жены моряков. Третьей женщиной на корабле была сибирячка Ольга Давиденко, брюнетка с милым приветливым лицом, слегка тронутым оспой. Ольга ехала к мужу. Ее Иван попал в лагерь за какие-то проделки с золотишком, но дороже него у нее не было никого на свете. Свободные от вахты моряки, пытавшиеся поухаживать за сибирячкой, поняли ее состояние и оставили молодую женщину в покое. Эдуард шутил в кают-компании вместе со всеми, был, как всегда, весел, но, когда Мария запела под гитару «Ананасы в шампанском», сразу помрачнел и вскоре ушел в свою каюту. «Сахалин» качало все сильнее. Волна прыгала на иллюминатор, охватывая его зеленой пеной. Как маятник, раскачивался подвешенный на ремне чемодан-портфель желтой кожи. По красному дереву каютной обшивки суматошно бегали светлые блики и смутные тени. Скользила по полированному столику вишневая коробка папирос с золотым тиснением «Элита». Дзинькала бронзовая пепельница, подпрыгивали окурки. А Эдуард Петрович все курил и думал, не замечая, что пепел гаснущей папиросы, зажатой в зубах, припорошил петлицы, карманы солдатской гимнастерки. Надо бы отдохнуть Берзину в поздний час, но разве уснешь с больной спиной при такой качке? Остается одно — сидеть и думать. Курить и думать. Удивительна человеческая память! Давно забытое и похороненное где-то в ее тайниках вдруг всколыхнется от ничтожной причины. Тогда становятся отчетливыми полустертые детали, и в новом свете предстают картины минувшего… Когда вглядываешься в свое прошлое, в молодость, сквозь призму почти полутора десятков лет глазами умудренного опытом человека, видишь многое, чего не замечал раньше. Так было и с Берзиным. Вспомнились Эдуарду Петровичу две встречи со Свердловым. Не прошло и пяти месяцев после встречи, когда в кабинет председателя ВЦИКа был доставлен локкартовский миллион, как Берзин увидел Якова Михайловича в освобожденной Риге. Было это 13 января 1919 года, на Первом съезде Советов Латвии. Яков Михайлович сказал Стучке: — Надо, Петр Иванович, позаботиться о родных Берзина. Бедствуют они тут, а щепетильный молодой человек не хочет брать деньги, выделенные для них из локкартовского задатка. Проследите за этим, пожалуйста. И о других не забывайте. Яков Михайлович взглянул на Берзина, блеснув стеклами пенсне, и добавил: — Денежки господина Локкарта пригодились. Решено открыть в Наркомфине счет Берзина. Из этого фонда будут выдаваться пособия семьям погибших стрелков и тем, кто получил увечья в боях против контрреволюционеров. Не забыть Эдуарду Петровичу и того, что говорил Яков Михайлович на этом съезде о заслугах латышских стрелков перед революцией, о доверии к ним Ленина. А через два месяца в Ригу пришла телеграмма: Свердлова не стало… Не уберегли! Проходили годы, но невозможно было смириться с тем, что нет больше на земле ни Ленина, ни Свердлова, ни Дзержинского, ни Фрунзе. Сгорели они на работе… И Берзин подумал, что неизбежный конец он хотел бы встретить так же. Именно так об этом говорил Феликс Эдмундович: нельзя наполовину любить или наполовину ненавидеть. Нельзя жить вполсилы. Отдавать лишь половину души. Отдай все или ничего. Вот так отдал себя людям Ленин. А он не терпел никакого восхваления своих заслуг и возвеличивания, гневно обрушивался на тех, кто пытался воздать ему должное. Эдуард Петрович вспомнил рассказ Бонч-Бруевича. В сентябре восемнадцатого, еще не выздоровев как следует после ранения, Владимир Ильич пришел в кабинет, просмотрел газеты и тотчас вызвал управляющего делами Совнаркома. — Это что такое? Смотрите, что пишут в газетах, — с упреком сказал он Бонч-Бруевичу, встретив его взволнованным взглядом. — Читать стыдно. Пишут обо мне, что я такой, сякой, все преувеличивают. В какие-то герои меня произвели, гением называют, просто черт знает что такое! А вот здесь какая-то мистика. Коллективно хотят, требуют, желают, чтобы я был здоров. Так, чего доброго, пожалуй, доберутся до молебнов за мое здоровье. И откуда это? Это никуда не годится. Я такой же, как и все. А тут стали меня так выделять… Ведь это ужасно. Надо это сейчас же прекратить. Это не нужно, это вредно. Это против наших убеждений и взглядов на отдельную личность. Надо, чтобы… с завтрашнего дня прекратили бы все это и заняли страницы газет более нужными и более интересными материалами. «И на такого человека поднял руку Рейли, — гневно думал Берзин. — Ленин будет жить вечно, а незадачливый кандидат в Наполеоны исчез, как дым…» …Многое стало известно Берзину о Рейли за годы работы в ВЧК—ОГПУ. Но не знал он, что многое из оставленного Рейли продолжало действовать и после некролога в «Таймс». Пепита Бобадилья — миссис Рейли, выполняя волю покойного мужа, усердно публиковала в газетах то, что он не успел опубликовать, и уже вышла в свет подготовленная ею книга: «Похождения Сиднея Рейли — мастера британского шпионажа. Лондон, 1931». Не забыл Рейли и Берзина и многих других, кого не намерен был забывать. И не сложила оружия созданная им «Русская организация». Кто-кто, а Рейли хорошо знал, что там, где терпят крах тайные военные заговоры и не приносит успеха открытое военное нападение, где бита ставка на подкуп, диверсии и вредительство, безотказно сработает скрытый и коварный механизм тонкой, липкой, как паутина, и ядовитой, точно змеиный яд, инсинуации. Неспроста, провожая Берзина на Колыму, предостерегал его Ян Рудзутак: «Как бы не срубили тебя, Берзин!». …Эдуард затянулся ароматным дымком папирос «Элита». А кем был тогда ночной гость Рейли с таинственной депешей? Он ведь тоже скрылся. Берзин лишь мельком взглянул на него. Где-то он еще раз потом видел холодное надменное лицо с темными усиками. Те же бесцветные глаза, в которых тлеет затаенная усмешка. Перед ним вдруг отчетливо всплыло снова это лицо… Концессионер из «Лена Голдфилдс лимитед»! Тот самый, что двадцать дней назад исподтишка наблюдал за ним на иркутском вокзале. Вот он где оказался! И наверняка именно его заинтересовали копии докладных Билибина и другие бумаги, хранящиеся здесь… Берзин взглянул на желтый чемодан-портфель, который неистово бросало из стороны в сторону, и почувствовал, что его укачивает. В каюте стало невыносимо душно. Эдуард вышел на палубу. В лицо ударил крепчайший соленый и мокрый ветер. Берзин забрался на капитанский мостик. Успенский удивился: почему начальник экспедиции в такой поздний час бодрствует? — Отдохнуть бы вам пора, Эдуард Петрович. — А вы? — Капитану сейчас не положено спать. — А мне тем более, Иван Михайлович. Вы разве забыли московскую телеграмму? Ледовый рейс — под мою личную ответственность… — В таком случае снимут головы и с меня и с вас. Оба рассмеялись. Берзин спросил: — Давно ходите в этих морях? — Считайте, что с детства. Я ведь родился и вырос в Гижиге. — Гижига, Гижига… Чем-то напоминает Вишеру. Интересное название. Пароходный прожектор вырывал из темноты всклокоченные черно-зеленые ревущие валы. Ветер срывал ноздреватую пену. Корабль швыряло, как щепку. Всем корпусом он взлетал на гребень и в следующее мгновение проваливался в бездну. А волны били и били его, и весь «Сахалин» дрожал и скрипел. Успенский время от времени бросал штурвальному: — Лево помалу! Так держать! И стальная махина послушно подчинялась его воле. — Штормит, капитан? — спросил Берзин. — К утру утихнет. Это отголоски тайфуна. До нас он не добрался. Скорость вот только упала с двенадцати узлов до девяти. А дальше… Дальше будет похуже. Дня через три в Охотском войдем в полосу сплошных льдов. Эдуард задумчиво смотрел в бушующую темноту. Рев моря напоминал о канонаде, когда земля вырывалась из-под ног, а тугой воздух бил в барабанные перепонки. Перед глазами Берзина был гудящий на тысячи голосов мрак. Но он уже не видел его. Перед ним лежала бескрайняя, тронутая рыжей кистью осени южная степь, где непрерывно вскидывались черно-огненные фонтаны разрывов. Между ними бежали вперед стрелки… Эдуард так задумался, что не слышал Успенского. Капитан дважды окликнул его, потом подошел и осторожно коснулся плеча. Жесткое сукно бекеши взмокло от морских брызг. — Эдуард Петрович… У вас в родне брата Августа не было? — Август? — Берзин подумал, усмехнулся, качнул головой. — Нет, Августа не было. А что? — Вы уже второй Берзин на этих берегах. — Второй? Почему же? — В девятнадцатом на берег Анадырского лимана сошел Август Берзинь со своим другом Мандриковым… А через два месяца они с шахтерами и чукчами свергли колчаковцев и подняли красный флаг над Анадырем. Эдуард Петрович с интересом слушал капитана и, когда тот сделал паузу, нетерпеливо попросил: — Ну-ну, а дальше? Не знаете, откуда этот мой тезка? — Кажется, он родом из Цесиса. Штурмовал Зимний. Потом его послали в Хабаровск. Там был комиссаром станции… Друзья и враги прозвали его Железным Августом. Да из латышей не только он был тут. Круминь не так давно устанавливал в этих местах Советскую власть. — Круминь, Берзинь, — повторил в раздумье Эдуард Петрович. — Далеко забрались мои земляки… Где-то они сейчас? — Круминь еще здесь, а Берзинь погиб от пули. — Где? — быстро спросил Эдуард Петрович. — В Анадыре. — Я должен там побывать, — сказал Берзин, и капитан понял, как он взволнован. Их беседа прервалась. Успенского отвлек звонок машинного телеграфа. Море продолжало швырять «Сахалин» с волны на волну, но шел он строго по курсу.
Пароход квч Сахалин квч вышел Охотское море и зпт пройдя в тяжелой ледовой обстановке сто миль на северо-восток среди плавучих льдов зпт оказался затертым льдами тчк Принимаем необходимые меры помощи тчк Командиру ледореза квч Литке квч известному ледовому капитану Николаеву радировали бухту Нагаева двч срочно выйти навстречу квч Сахалину квч и обеспечить его проводку во льдах тчк Но у квч Литке квч вряд ли хватит топлива дойти до квч Сахалина квчПосле этого радиосвязь с «Сахалином» прервалась. Возможно, пароход раздавило льдами или вышла из строя его рация. Завен скрывал это от Эльзы, но Ольга убедила мужа сказать всю правду и показать радиограмму. Присмирели и Мирдза, и Петя, и Лиля-Кузнечик, хотя были уверены, что с их папами ничего плохого не может случиться, потому что они герои, а герои не должны погибать. Но ни во Владивостоке, ни в Москве не могли предвидеть того, что произойдет, когда «Сахалин» окажется в ледовой блокаде, а на «Литке» израсходуют все запасы угля в схватке со льдами, бросят в топки все, что может гореть, и все-таки не успеют пробиться сквозь последнюю, самую мощную преграду. Остановится «Литке» с потухшими топками по ту сторону вздыбившегося торосами ледяного поля, и пойдут к ледорезу люди с «Сахалина». Пойдут, сгибаясь под тяжестью навьюченных на них мешков с углем, тяжелым как камень. И будут идти один за другим, стараясь не отстать от шагающих впереди с таким же грузом начальника экспедиции Берзина, парторга Григорьева и всех других коммунистов «Сахалина». Они первыми доставят топливо на борт «Литке» и не один раз пройдут от корабля к кораблю со своей ношей, чтобы увлечь за собой беспартийных, чтобы общими силами как можно скорей засыпать побольше угля в опустевшие бункера ледореза. И ледовый рейс в бухту Нагаева, к далеким, холодным колымским берегам, будет продолжаться!
Э. П. Берзин, командир первого легкого артиллерийского дивизиона.
Анкета Э. П. Берзина.
Группа стрелков второго латышского стрелкового полка, охраняющих Большой театр во время V Чрезвычайного съезда Советов в июле 1918 года.
С площадки у Владимирской церкви (в Малом Ивановском переулке) латышские стрелки 7 июля 1918 года прямой наводкой обстреляли штаб левых эсеров.
Чекист Ян Янович Буйкис (Шмидхен), участник раскрытия заговора Локкарта.
Политический комиссар 5-й армии Роберт Августович Апин.
Штаб первой бригады латышской дивизии на Украине. Слева направо: О. Лацис, Э. Берзин, Ф. Фрейберг, Ф. Калнин.
Макет Вишерского целлюлозно-бумажного комбината.
Машинный зал Вишерского комбината в день пуска.
Сын Берзина Петр (погиб во время Великой Отечественной войны).
Эльза Яновна Миттенберг, ставшая в 1919 году женой Э. П. Берзина.
Дочь Берзина Мирдза (слева) с подругой Лилией Калнынь.
Э. П. Берзин (30-е годы).
Пароход «Сахалин» во время ледового рейса из бухты Золотой Рог в бухту Нагаева в январе 1932 года.
