50-летию Союза Советских Социалистических Республик посвящаем.Т. К. Гладков, Л. К. Кизя
Правобережье Украины встретило Ковпаково войско морозами да снегами второй военной, партизанской зимы. Пугало ли это Ковпака? Суть в том, что такой вопрос ему просто не приходил в голову: ведь уже не первая, а вторая для него зима во вражеском тылу. Следовательно, к ней не привыкать. Более того, партизаны за эти полтора года научились в своей борьбе с оккупантами относиться к стуже, метелям, снегопадам, длинным зимним ночам как к добрым союзникам. Для гитлеровцев же, наоборот, все эти природные факторы оборачивались сущим бедствием.
В хороший зимний день соединение остановилось в селе Буйновичи, неподалеку от районного центра Лельчицы, раскинувшегося на берегу реки Уборть. Как доносила разведка, гитлеровцы успели здесь за последние дни создать сильный укрепленный пункт, приспособив, в частности, для обороны несколько каменных зданий. В импровизированный дот была превращена даже каменная глыба пьедестала снятого памятника Ленину. Гарнизон местечка достигал 500 человек.
В Буйновичах Ковпак неожиданно обнаружил, что местная телефонная связь каким-то чудом продолжала действовать. И он решил… поговорить с немецкой комендатурой в Лельчицах. Коменданта на месте не оказалось, как выяснилось впоследствии, он под благовидным предлогом просто сбежал.
«Со мной разговаривал какой-то офицер, довольно прилично изъяснявшийся по-русски. Не знаю, известно ли ему было уже об ударе, нанесенном Красной Армией немецкой группировке под Сталинградом, но этот волк уже напялил на себя овечью шкуру и научился блеять.
— Чего вы хотите? — спросил он, когда я сказал, что с ним разговаривает командир части Красной Армии, действующей в тылу немцев.
— Хочу, чтобы и духа вашего не осталось на советской земле… — ответил я.
— Да, собственно говоря, я и сам не прочь поехать домой, — сказал он.
— В чем же дело?
— Да, видите ли, у меня есть начальник, и разговаривать с ним на эту тему совершенно невозможно, он фашист.
— А вы кто такой?
— Я просто немецкий офицер.
— Приказываю гарнизону сложить оружие, в противном случае все вы без различия будете уничтожены,
— Хорошо! я передам ваш ультиматум своему начальнику».
Повесив трубку, Ковпак повернулся к присутствующим здесь же Базыме и Войцеховичу.
— Давай, Гриша, и ты, Вася, садись. Операцию распишем. На уничтожение гарнизона. Понял?
Начштаба и его помощник хорошо знали своего командира: раз Ковпак приказал — за работу немедля,
В ночь на 26 ноября Лельчицы были окружены со всех сторон. Руднев по этому поводу сказал командирам:
— Ну, держись, хлопцы!
Бой предстоял трудный. Осажденные знали то же самое, что и Ковпак: это конец, потому отбивались люто. Чтобы разрушить мощные каменные укрытия, Дед бросил в бой 76-миллиметровые орудия. Гарнизон райцентра был уничтожен.
К исходу сражения к гитлеровцам подоспело на автомашинах подкрепление — разгромили и его. Ковпак это прокомментировал такими словами: «Узяв бог корову, нехай бере и теля!» Всего противник потерял в Лельчицах до 300 солдат и офицеров и два броневика.
Ковпаковцы захватили много оружия и боеприпасов, склады с обмундированием и продовольствием. Отбитое добро Дед приказал, как обычно, раздать населению, оставив для собственных партизанских нужд лишь то, что безусловно необходимо. Лишнего — ни грамма. Первая задача рейда — прорыв на Правобережье — была выполнена. Пора было приступать к тому, что было главным в походе: разрушению путей сообщения врага и развертыванию массового партизанского движения в крае.
Соединение расположилось в полесских селах Глушкевичи, Милашевичи и Приболовичи между Лельчицами и Олевском, близ железной дороги Сарны — Коростень. Здесь, в Глушкевичах, и бросил Ковпак фразу, выражавшую несколькими словами давно вынашиваемый замысел:
— Сарны, пожалуй, пора прибрать к рукам, а то они нам сами руки пообрывают…
Он был прав. Сарненский железнодорожный узел и в самом деле был настоящим бельмом на глазу. Через него немцы питали свой фронт жизненными соками, проталкивая их непрерывным потоком эшелонов. Магистрали Ровно — Сарны — Лунинец и Ковель — Сарны — Киев образовывали на карте подобие креста, или, еще точнее, паука. Подолгу изучал старик карту и каждый раз задерживал взгляд на «сарненском кресте». Если разрубить его — гитлеровские перевозки захлебнутся надолго.
Свои раздумья он подытожил:
— Будем ставить крест на этот «крест», а?
Руднев, Базыма, Вершигора, другие командиры были согласны: пора. Но как? Повторить «Лельчицы» невозможно. В городе сильный гарнизон, подступы хорошо укреплены, к Сарнам тянутся многие коммуникации, это значит, что подкрепление не заставит себя долго ждать. Было ясно, что ни в лоб, ни окружением Сарны не взять.
Когда молчание в штабе стало совсем уж тягостным, Дед вынул из кармана большой столярский карандаш и четырьмя короткими штрихами словно ударил по карте в тех местах, где железные дороги пересекали реки. Это была великолепная мысль: подорвать мосты вокруг узла! В один день, в один час обрубить щупальца со всех сторон, сразу застопорить движение с запада на восток, парализовав и обходные пути на юг и север!
Легко сказать — в один час, когда расстояния между объектами задуманной диверсии достигали 50–60 километров занятой противником территории! День и ночь не расходились штабные, прокладывая маршруты для боевых групп и рассчитывая их с точностью до минут. Командовать группами Дед поручил самым надежным, испытанным командирам. На Антоновку ушел Цымбал, на юг — Матющенко, на Горынь — Кульбака. Бережному была поставлена вспомогательная задача — взрывать мосты на узкоколейке. В составе групп — лучшие минеры соединения.
Замысел Деда был блестяще осуществлен: в ночь на 5 декабря железнодорожные мосты вокруг «креста» взлетели на воздух, все враз! К тому же и Сабуров в это же самое время в пух и в прах разнес две большие станции — Томашгруд и Остки. В общем итоге работа сарненского железнодорожного узла была полностью парализована на полтора месяца, партизаны при этом не потеряли ни одного человека.
При уничтожении мостов произошел комический эпизод, который в изложении самого Ковпака выглядит так:
«После взрывов мостов подрывники развесили на уцелевших звеньях огромные кормовые тыквы: взрывчатых веществ не хватило. Как и следовало ожидать, немцы решили, что тыквы не зря повешены, что внутри их, несомненно, находятся адские машины партизан. Потом об этих тыквах ходили легенды. Крестьяне рассказывали нам, что специальная техническая комиссия немцев больше двух недель ломала себе голову, пытаясь разгадать секрет механизма скрытых в тыквах мин. И подойти к ним боялись, издали все разглядывали в бинокль, и расстрелять не решались: как бы не взлетело в воздух и то, что уцелело от моста».
Ковпак ходил довольный. Все радовало его в эти дни: и крест на «кресте», и что поднялся с их, сумчан, помощью местный отряд из села Ельск, что жители соседних сел Боровое и Шугали закрыли для движения немцев все дороги, разобрав деревянные мосты и устроив завалы, что население польского села Будки Войткевицке вынесли на собрании решение произвести сбор мяса, картофеля и фуража для партизан, что наступили погожие зимние дни и выпал снег… Кутаясь в знаменитую долгополую шубу, Дед говорил своему ездовому Политухе:
— Хвалились полищуки, что у них зимы не бывает. Гляди, сколько снегу навалило, а мороз, мабуть, градусов двадцать. Зимой сани сподручнее: не трясет на корневищах и кочках. Помнишь, как прошлой зимой на санях мы кружили по Сумщине? Бывало, пятьдесят километров за ночь проходили…
— Помню, Сидор Артемьевич, — откликнулся подошедший Панин, — и ваши сани с кошелем.
Старик развеселился:
— От чертяка, Попов вез меня… Едем ночью Словутским лесом. Дорога разбитая, сани кидает. В одном месте сани ударились о дерево, и я выпал. А Попов: «Но!» и «Но!», назад и не взглянет. Кричать несподручно. Добро, что сзади были подводы, подобрали. Попов проехал километра два и лишь тогда заметил, что командира на санях нет! Поднял тревогу: «Командира загубив!»
…Бывали моменты, когда старик задумывался над вопросом, обычно не беспокоившим его: какова же арифметическая сумма всего сделанного его людьми за время войны? И каждый раз отбрасывал эту мысль: «Будет время — будет и точный подсчет». А пока Ковпак вел счет — и строгий притом! — всему, что прислала ему Москва. И не только тому, без чего на войне вообще невозможно, — оружию, боеприпасам, продуктам, одежде. Он размышлял о том, что не подсчитаешь предметно, не взвесишь, — о моральной стороне дела. Старик думал о Родине, о ничем и никем не заменимой силе самого факта: Родина живет, борется, ничего не жалеет ни для фронта главного, ни для фронта второго — партизанского. Дед отлично знал, что тяготы огромные, невыразимые несет народ в тылу, на Большой земле, что изобилие всего, засылаемого во вражеский тыл партизанам, добыто ценой лишений, выпавших тем, чьими руками оно изготовлено, и прежде всего — женщинам, подросткам, старикам, заменившим ушедших на фронт мужчин. А потому Сидор Артемьевич с величайшим, трепетным, священным уважением относился ко всему присланному Москвой, того же требовал и от партизан.
…А война идет. Люди гибнут. Никого не потерял отряд на последних дерзких операциях, но все же трех бойцов похоронил: скончались от ран, полученных в лельчицком бою, комсомолки Маруся Медведь и Тамара Литвиненко, умер от болезни ветеран отряда Прохор Васильевич Толстой… В санчасти не все благополучно, врач докладывает, что не хватает медикаментов, инструментов, перевязочных материалов и, главное, квалифицированных сестер.
Выслушав, Ковпак спрашивает:
— У тебя все?
— Вроде бы так…
— Тогда слушай, что скажу. Положение, ясное дело, незавидное. Все понимаю. Сейчас начнем думать, как быть. Можешь идти.
То же самое повторяется, когда Ковпаку сообщают, что боеприпасы на исходе. Он снова молча выслушивает, затем коротко резюмирует:
— Понял, начнем думать…
«Думать» на его языке означает «делать». Он и принимается немедленно за дело: изыскивает возможность помочь санчасти, наводит порядок в расходовании боеприпасов.
Между тем гитлеровцы, оправившись после сарненского потрясения, перешли к активным действиям против партизан. 22 декабря пять батальонов войск СС и жандармерии с двух сторон повели наступление на Глушкевичи. Ожесточенный бой длился день и ночь, после чего Ковпак принял решение оторваться от противника. Все дороги были перекрыты, в селе Бухча, избранном как место прорыва, также оказалось до батальона немцев. Фактически (включая ночной марш) партизаны не выходили из боя третьи сутки. И все же в 20-часовом сражении за Бухчу, когда пришлось брать штурмом каждый дом, они разгромили вражеский гарнизон. Гитлеровцы потеряли убитыми до двухсот солдат и офицеров.
Нужно сказать, что к цифрам вражеских потерь, сообщаемым ему командирами батальонов и рот, Ковпак относился очень строго. По свидетельству Вершигоры, «Ковпак всегда боролся против дутых цифр. Он всегда, если только представлялась возможность, проверял эти данные разведкой. Он знал, за кем из командиров водится скверная страстишка преувеличивать. Поэтому часто в рапортах, не имея точных данных, он делал скидку на увлекающуюся натуру командира. Кроме того, он лично опрашивал бойцов, проверяя таким образом сообщенные ему цифры.
Зайдет к бойцам, поговорит с ними, а потом вызовет… командира… и тихонько ему скажет:
— Вот ты тут рапорт написал. Забери его назад. И никогда больше так не пиши.
Если командир начнет доказывать, Дед свирепеет и орет:
— Вот не люблю брехни! Бойцы только что мне рассказывали. Вот там у тебя было трое убитых, там вы взяли пулемет, там столько-то винтовок. Чего же ты пишешь? Чего же ты брешешь? Кого ты обманываешь?»
Но иногда Дед в таких случаях не орал, а спокойно, ни к кому бы вроде конкретно не обращаясь, высказывал такое:
— Охотник, убив воробья, говорит, что убил фазана, хотясь на уток, что перебил лебедей, если одного зайца подстрелит, скажет, что не меньше четырех…
«Охотник» сидел, обычно потупив голову, и мысленно благодарил Деда, что тот хоть не назвал его при всех по имени.
В этом трехдневном бою серьезные потери понесло и соединение: пятнадцать партизан было убито, свыше сорока ранено, в том числе комбат Кудрявский, помощник Базымы по разведке Горкунов, командир конного взвода Михаил Федоренко.
И снова склонились над картой Ковпак, Руднев, Базыма. Забираются в глухую глушь, в дебри Полесья, ищут медвежьи углы, куда немцу век не добраться. И нашли — село Ляховичи близ Князь-озера, а ныне озера Червонного. Утонуло оно вместе с селом в кольце непроходимых лесов и болот. Кроме самих местных, никто сюда не проберется.
Дед острием карандаша касается чуть заметной точки на карте:
— Годится, Семен?
— А чего ж…
— Твое мнение, Гриша?
Базыма пожимает плечами:
— Сам сатана сюда не полезет.
— Вижу, единство полное, так, что ли? — Ковпак удовлетворенно кивает, выпрямляя уставшую спину и стариковски покряхтывая. — Раз так, готовь, хлопцы, приказ, а с вечера и в дорогу…
…Несколько переходов до Ляховичей стоили громадных усилий, но Дед был доволен: если уж его партизаны еле-еле пробиваются к намеченному месту, значит немцу туда подавно не добраться.
По графику маршрута предполагалось, что Новый год застигнет колонну на марше, поэтому решили отметить его на день раньше, на отдыхе в селах Тонеже и Ивановой Слободе. И тут произошел комичный боевой эпизод.
Ковпак, сидя в кругу ближайших соратников, собрался было выпить чарку, но остановился, услышав пулеметные очереди.
— Це що таке? — спросил Дед. — Кто мешает праздник встречать? Нимци, щоб я вмер, нимци поздравлять прийшлы. Ну що ж, чокнемось.
Он выпил чарку, крякнул и сказал:
— Пишлы колядныкив калачами угощать!
Оказалось, что ничего не подозревающий батальон немцев въехал прямо в расположение двух партизанских батальонов в Тонеже! Нарвавшись на неожиданный встречный удар, гитлеровцы в панике бежали. Опасаясь в темноте пострелять своих, Ковпак продолжать бой не стал.
Утром автоматчики роты Карпенко обнаружили в лесу множество немецких трупов и брошенного оружия, в том числе орудие и два миномета. Нашли и полевую сумку командира батальона майора Штиффеля, а в ней — адресованный ему приказ: «Майору Штиффелю. Вам к 23.00.30.ХП — 42 г. выйти на северную окраину с. Бухчи, в 00 часов 00 минут 31 декабря внезапным ударом разгромить банду партизан. Затем прочесать лес вокруг Тонежа. При выполнении задачи учитывать, что с запада, юга и востока партизаны окружены…»
Вершигора вспоминал: «Когда в штабе переводчик читал нам захваченный приказ и дошел до того места, где майору Штиффелю приказывалось разгромить партизан в Бухче, Ковпак сидел, хмурился, пощипывал бородку и шепотком ругался. Но когда переводчик дошел до параграфа, который гласил: «После уничтожения банды майору Штиффелю прочесать леса вокруг указанного района», Ковпак откинулся на спинку стула и засмеялся. Переводчик остановился, недоуменно глядя на командира. Ковпак, захлебываясь от смеха, долго ничего не мог произнести. Наконец он выдавил:
— Оце прочесав, ох и прочесав же…»
Пришлось ковпаковцам встречать Новый, 1943-й год еще раз — уже в полном соответствии с календарем — на коротком, четырехчасовом привале. Ковпак выпил свою чарку, сопроводив ее такими словами:
— Фашисты сегодня встречают Новый год, за своего ефрейтора поднимают чарку, а мы тем часом через дорогу, а потом и через Припять — так и проскочим!
И проскочили! Второй раз — но уже с юга — соединение форсировало своенравную, капризную реку по ненадежному, прогибающемуся льду. А еще через день, 3 января 1943 года, соединение вышло к берегу Князь-озера.
Карпатский рейд (12/VI — 20/IХ 1943 г.).
Взорван железнодорожный мост на перегоне Тернополь — Проскуров. Взорваны мосты на шоссе Тернополь — Волочиск. Взорваны все мосты в Скалате и окрестных селах. В Скалате уничтожены хлебозавод, электростанция, множество автомашин и мотоциклов, роздано населению захваченное на немецких складах продовольствие, освобождено обреченное на истребление население еврейского гетто. В бою у леса Малинник уничтожено до 150 гитлеровцев, захвачено восемь пулеметов, много винтовок и автоматов. Разгромлен фольварк в селе Останове, взято 200 лошадей, много скота.С чисто военной точки зрения рейд проходил пока что успешно, но некоторые другие обстоятельства держали и Ковпака, и Руднева, и Базыму, да и весь личный состав соединения в постоянном напряжении: обстановка на территории, по которой шло соединение, была чрезвычайно сложной. Население этих районов было многонациональным, издавна здесь жили и украинцы, и поляки, и русские, и евреи. Встречались чешские поселения и хутора немецких колонистов… Гитлеровцы изощренно, используя самые подлые, провокационные методы, натравливали различные группы населения друг на друга. На пути ковпаковцев встретилось польское село, все население которого от грудных детей до стариков было вырезано бандой, организованной и руководимой гестапо. Попадались и украинские села, дотла спаленные польскими полицейскими. Два ковпаковских разведчика были подло, из-за угла убиты бульбашами. Другое отделение разведчиков пало от рук агентов польского эмигрантского правительства. Вооруженные националисты подчас представляли для ковпаковцев бóльшую опасность, чем немцы: они лучше знали местность, не боялись ни морозов, ни лесных чащоб, хитро маскировались при надобности под мирных жителей, располагали хорошей разведкой. Откуда взялась эта нечисть на советской земле? После разгрома белогвардейцев и интервентов остатки петлюровских, махновских и прочих банд бежали от расплаты за кордоны. Здесь их сразу же взяли на содержание разведки империалистических государств. Вышвырнутые за пределы СССР, но не потерявшие надежды повернуть вспять колесо истории, «идейные противники большевизма», «борцы» за «вильну, самостийну» Украину шаг за шагом превращались в обыкновенных шпионов, диверсантов и убийц, оплачиваемых Лондоном, Парижем, Варшавой, Бухарестом. Наиболее тесная связь установилась у этих предателей с Берлином, особенно после прихода Гитлера к власти. «Вожди» объявившейся на западе «Организации украинских националистов» (ОУН): преемник Петлюры Евген Коновалец, Андрей Мельник, Степан Бандера, «Тарас Бульба» — Боровец — все они были платными агентами гестапо. На Советскую Украину оуновцы пришли вместе с немецко-фашистскими оккупантами в качестве их наемников. Подлинной опоры в народе у них не было, да и быть не могло, но определенная питательная среда имелась — в лице притаившихся до поры до времени последышей ликвидированных в целом эксплуататорских классов: помещиков, кулаков, торговцев, а также оказавшихся на свободе обычных уголовников. Большую и всестороннюю поддержку ОУН оказало антисоветски настроенное духовенство, в первую очередь старый австро-германский агент, глава униатской церкви Андрей Щептицкий. С помощью фальшивых лозунгов, безудержной демагогии, а также прямых угроз и насилия оуновцам удалось сколотить так называемую «Украинскую повстанческую армию» (УПА). На словах целью УПА была освободительная война против иноземных захватчиков, на самом деле — руководимая и контролируемая гитлеровцами борьба с советскими (позднее и польскими) партизанами. Особенно многочисленными вооруженные отряды националистов были в западных областях Украины, которые менее двух лет входили в состав СССР. Здесь еще сохранились в значительной степени антисоветские элементы, а население в целом было гораздо менее сознательным и грамотным, чем на остальной территории республики. Проще простого было относиться к этим националистическим отрядам как к врагам Советской власти. Дело обстояло сложнее. В рядах тех же националистов были тысячи трудовых крестьян, искренне полагавших, что они воюют за свободу своей родины против фашистских оккупантов и мифических большевистских комиссаров-безбожников. В одном из сел бойцы головного охранения взяли в плен несколько таких «сичевиков» из сотни атамана Крука. Допрашивал их сам Ковпак. Как вспоминает Войцехович, вначале разговор не клеился, пленные «дядьки» явно опасались, что их вот-вот отправят в расход. Перед Дедом стояло несколько угрюмых, почти неграмотных крестьян с тяжелыми, заскорузлыми руками хлеборобов. Одного взгляда на них было достаточно, чтобы понять: темные, запуганные, обманутые люди, не ведающие, кто стоит за их спиной. Они стояли перед Ковпаком молча, потупив взоры. — Эх, темнота, темнота, — покачал головой Дед. — Ну вот хотя бы ты, — он ткнул негнущимся пальцем в сторону средних лет мужика. — Скажи, за что ты воюешь? Тот ответил чужими, заученными словами: — Как за что? За вольную и самостийную Неньку-Украину. За то, чтобы каждый украинец был в своей хате сам себе хозяин. — А что, до войны в твоей хате еще кто-то хозяйствовал или ты приймак? — Не, я хозяин. — Сколько же земли ты имел от пилсудской Польши? — Два гектара. — А сколько Советская власть дала? — С панского именья мне еще три гектара прирезали. Всего стало пять. — А Крук откуда взялся? У него тоже земля была? — Крук наш, тутошний. У него было гектаров пятьдесят. Советы забрали… — Как так забрали? Прикарманили, что ли? — Та нет, прошу пана, забрали и раздали тем, у кого земли было мало. — Ну, это другое дело. А где той Крук был перед войной? — В Неметчине, прошу прощения у пана генерала. — Вот оно как! А тебе не кажется, хлопче, что у твоего батька сын был… как тебе сказать, чтоб не обидеть. Ну, малость мешком прибитый? Ты против кого воюешь? — Против гитлеровцев. — А я разве гитлеровец? — Та нет. — А как же получается? Ты воюешь против немцев, а твой Крук приехал с немецким обозом, чтобы забрать если не у тебя, то у таких, как ты, дурней свою землю. Ты что, не понимаешь, что собственными руками на свою шею ярмо надеваешь? Пленный тупо смотрит в пол, не зная, что ответить. Но видно: в душе у него сумятица, разговор с партизанским генералом не прошел даром. Ковпак приказал: этих пленных отпустить по домам. Данная ситуация — из сравнительно простых. Чаще же все было гораздо сложнее. Не случайно Руднев, железный Руднев в эти самые дни писал в своем дневнике: «Нервы напряжены до предела. Ни спать, ни кушать не могу. Если не сойду с ума, то выдержу. В таком исключительном национальном и политическом переплетении провести соединение — это равносильно тому, чтобы провести корабль по неизвестному фарватеру среди подводных камней и мелей. Мы вошли в такую зону, где еще не ступала нога партизана. Эта территория оккупирована немцами уже два года. Население здесь потеряло всякую надежду когда-либо увидеть советские войска, а тут вдруг днем идет громада: тысячи людей, сотни повозок. Большинство людей смотрят на нас с любовью и слезами радости на глазах». В такой сложной обстановке «воинская часть № 00117» шла начиная с 12 июля параллельно Днестру в поисках удобного для переправы места. Все решала скорость: нужно было переправиться через Днестр и выйти в район нефтяных промыслов Дрогобыча раньше, чем гитлеровцы перебросят туда значительные силы для обороны. Разведка сообщала, что к Днестру уже стягиваются два эсэсовских полка и отряды жандармерии, что задержаны и уже выгружаются из эшелонов специальные горнострелковые части, следовавшие из Норвегии на Восточный фронт. Ковпак не знал еще тогда, что на сей раз приказ об уничтожении соединения отдал лично Гитлер, поручив привести его в исполнение рейхсфюреру СС Гиммлеру. Причина такого повышенного внимания была выявлена позже. Оказалось, что один из мостов, взорванный ковпаковцами под Тернополем, имел особое значение: по нему проходило в сутки до 80–90 эшелонов. Фашистскому командованию пришлось теперь их возвращать во Львов и Краков, перегонять долгим кружным путем через Румынию и Бессарабию. Узнав об этом, Гитлер, как и следовало ожидать, пришел в ярость. Гиммлер дал слово фюреру выполнить категорический приказ силами находящихся в его распоряжении охранных полков и, в свою очередь, возложил непосредственное руководство операцией против партизан на группенфюрера СС Крюгера. Группенфюрер оказался не столь самонадеянным, как рейхсфюрер СС, и на одни эсэсовские части и жандармов не понадеялся — в результате партизанам и пришлось в Карпатах встретиться со столь серьезным противником, как специально подготовленные для действий в горах альпийские стрелки, соответственно оснащенные, обмундированные и вооруженные. Одной из мер, предпринятых оккупантами, было объявление денежной награды за голову живого или мертвого Ковпака. На сей раз сумма по сравнению с прежней была увеличена вдвое, что в свое время предвидел Руднев. Повсеместно партизаны находили листовки следующего содержания: «Каждому, кто доставит немецкому командованию живого или мертвого командира партизан генерала Ковпака, генерал-губернатор «дистрикта Галичины» заплатит сто тысяч рейхсмарок». Старик прокомментировал листовку именно так, как и следовало: — Видали? Уже сотню тысяч за Ковпака отваливают. Ну, тогда, значит, порядок, засели мы у них в печенках. Думают, сцапают Ковпака — и делу конец, все развалится. Господи, знавал я на своем веку дураков, но таких — не упомню. Ковпак опередил гитлеровцев: он вышел к мосту через Днестр у села Сивки, севернее Галича, раньше, чем охрана была сколь-либо серьезно усилена. Конники Ленкина и автоматчики Карпенко уничтожили охрану прежде, чем она даже успела открыть огонь, а к утру все соединение уже успешно переправилось на другой берег Днестра. Исходной базой для нанесения удара по нефтяным промыслам командование соединения избрало Черный лес к западу от Станислава, но, чтобы попасть туда, нужно еще было форсировать быструю горную речку Ломницу. Задача была не из простых: гитлеровцы, прохлопав Ковпака на Днестре, успели-таки выставить у каждого пригодного для переправы через Ломницу места до батальона пехоты с танками и тяжелым оружием. Чтобы обмануть противника, распылить его внимание, Дед вывел соединение к реке фронтом в 25 километров, выбрав местом переправы брод между селами Медыня и Блудники. В ночь на 17 июля все партизанские орудия и минометы обрушили огонь по вражескому берегу. Рота за ротой под покровом огня переходила через бурный поток, в то время как группы прикрытия сковывали боем фашистские гарнизоны на обоих флангах — в Медыне и Блудырах. Переправа завевшилась успешно. Партизаны потеряли лишь несколько десятков… овец, унесенных быстрым течением Ломницы. И снова вперед! Стремительным броском Ковпак оторвался от наземных частей противника. Теперь партизан донимали только фашистские самолеты. Дед ворчал: — Добре было Денису Давыдову партизанить. Его авиация не щипала. Покрутился бы он здесь, про маскировку тот гусар небось и не слыхивал. Ну как ты замаскируешься от того проклятого «костыля»? Вон как завис, выглядывает, чертяка… В Черном лесу, отделенном от Чехословакии всего несколькими десятками километров, Ковпак смог наконец дать короткий отдых своим людям, вконец измотанным непрерывным, с боями, стремительным маршем. Лишь день-два передышки имел он в своем распоряжении. Разведка доносила, что отовсюду противник стягивает немецкие и мадьярские полки, чтобы захлестнуть соединение мертвой петлей. 4-й охранный полк войск, расположившийся в селе Росульна, уже закрывал Ковпаку выход из Черного леса на юг, к нефтяным промыслам. В ночь на 19 июля Дед приказал батальону Матющенко и двум ротам под командованием Бакрадзе уничтожить эту преграду на своем пути. Оба командира блестяще выполнили задание Ковпака. Сам Дед впоследствии лаконично писал: «Посылая Бакрадзе в Росульну, я дал ему две роты путивлян и приказал ворваться в село с запада. — Старайтесь произвести впечатление, что вас, по крайней мере, втрое больше. Гоните немцев на северовосточную окраину, там их встретит Матющенко. Как всегда, Бакрадзе выполнил приказ совершенно точно. Его не надо было учить, как произвести на врага сильное впечатление. Снять немецкое охранение без выстрела, под покровом ночи внезапно ворваться в село, устроить тарарам — это он любил больше всего, так же как хитрый Матющенко любил наводить на врага страх видимостью окружения. Пока происходило побоище на улицах Росульны — Бакрадзе гнал немцев на Матющенко, а Матющенко гнал их обратно на Бакрадзе, — главные силы партизанского соединения со всем своим обозом спокойно прошли стороной на село Маняву. От Манявы начался подъем к промыслам Биткув и Яблонов. Он оказался куда трудней, чем мы думали. Дорога вилась по лесистому склону крутизной в сорок пять градусов. С нами было более 300 подвоя с грузом. Скоро все лошади стали мокрые, в мыле. Пришлось тащить на руках и повозки, и груз, и пулеметы, и орудия. Одна лошадь выбьется из сил, поскользнется, упадет, и вся колонна останавливается. Объехать повозку нельзя: дорога очень узкая, по существу, и не дорога даже, а тропа, и по обе стороны ее — крутой подъем, лес, камни, поваленные бурей деревья. Двигаемся, как по рву или оврагу. Даже конные связные с трудом пробирались вдоль колонны, когда она двигалась по этой дороге… Немцы, несмотря на всю суматоху, которую они подняли в окрестностях, вернее, из-за нее, прозевали наш выход в горы и обнаружили нас на склонах Карпат уже с воздуха». Дальнейший подъем в горы проходил под непрерывными атаками вражеских самолетов. Фашистские летчики поливали колонну из пулеметов, засыпали осколочными бомбами. Появились жертвы. «Собьем ружейно-пулеметным огнем одну машину, — продолжает далее Ковпак, — грохнется где-нибудь в горах, остальные отвяжутся, но ненадолго. Только успеем оттащить в сторону убитых лошадей, расчистить дорогу от раскрошенных повозок, как слышим — опять ревут самолеты, рвутся бомбы. Людям есть где укрыться — кругом лес, вековые деревья, а обоз все время под бомбами и огнем немецких штурмовиков. Чтобы спасти лошадей, стали при появлении авиации выпрягать их и втаскивать по крутым склонам в лес. Так вот и двигались шаг за шагом к вершинам Карпат, острыми зубцами закрывавшим горизонт: поминутно выпрягали и запрягали испуганно упиравшихся лошадей, с лопатами и топорами в руках прокладывали себе путь по узкой дорожке, заваленной расщепленными деревьями, развороченной землей, расколотыми камнями, изрытой бомбами, да время от времени хоронили под гранитными глыбами кого-нибудь из своих боевых товарищей, павшего при очередном налете немецких бандитов, клялись отомстить врагу». Подъем на первую карпатскую вершину высотой в 936 метров обошелся дорого: убито 10 и ранено 29 бойцов, погибло до 148 лошадей, разбито много повозок, а сколько их еще было впереди — подъемов и вершин… Гитлеровцы сумели несколько потрепать партизанскую колонну, но они были не в состоянии воспрепятствовать бойцам Ковпака выполнить главную задачу, поставленную перед ними командованием. Уже на следующую ночь все батальоны выслали группы подрывников для уничтожения нефтепромыслов. Карпаты озарились пламенем пожарищ, ночь превратилась в день. Несколько суток бушевал огонь на промыслах Биткува, Яблонова и других мест нефтяного района. Горючее всегда было больным местом фашистской Германии, и потому этот удар Ковпака оказался особенно эффективным: партизаны уничтожили сорок нефтяных вышек, сожгли 13 нефтехранилищ, три нефтеперегонных завода и один озокеритный, из двух взорванных нефтепроводов спустили в Быстрицу десятки тысяч тонн нефти. Промыслы, дававшие до ста тысяч тонн первоклассной нефти в год, перестали существовать! Одновременно партизанские минеры подняли на воздух десять железнодорожных мостов, в том числе на таких важных перегонах, как Тернополь — Шепетовка, Тернополь — Проскуров, Стрый — Станислав, Станислав — Надворная, и около двадцати шоссейных. Попутно диверсионные группы вырезали более 50 километров телефонных и телеграфных проводов на 85 направлениях. Блестяще проведенная операция по уничтожению прикарпатских нефтепромыслов навсегда останется одной из ярчайших страниц в истории партизанского движения советского народа в годы Великой Отечественной войны. Значение ее тем более велико, что осуществлена она была в канун одного из самых грандиозных и решающих сражений — битвы на Курской дуге, когда каждая бочка бензина ценилась гитлеровским командованием дороже золота, а каждый взорванный эшелон приближал на шаг «третий рейх» к его неизбежному концу. Однако само соединение Ковпака оказалось в тяжелом, а с точки зрения фашистов — безвыходном положении. Ценой невероятных усилий партизаны проходили за ночь 5–6 километров. Немцы же, используя прекрасные шоссейные дороги, быстро блокировали все выходы из гор и начали сжимать кольцо окружения. В своем отчете о рейде Ковпак позднее писал: «Противник стремился закрыть все ходы и выходы на горных дорогах и ущельях, занять все господствующие высоты, на которых можно было бы предполагать наше движение. Это лишало нас маневренности, тем более что целые дни нас сопровождала авиация противника. Лошади недоедали, по каменистой почве не могли ступать ногами. Пришлось применить войлок и ремни, но это мало помогало». Партизаны вели тяжелые бои за каждую высоту, за каждую тропу. Все выше и выше подымаясь в горы, они прорывали одно кольцо вражеских войск и оказывались в новом. В те дни ковпаковский минер и поэт Платон Воронько написал новую партизанскую песню, лучше многих подробных описаний рассказывающую о том, что довелось пережить участникам Карпатского рейда, уже тогда ставшего легендарным:
«Предъявитель сего, командир группы партизанских отрядов Сумской области Герой Советского Союза генерал-майор КОВПАК Сидор Артемьевич, командируется в город Киев по делам службы. С ним следуют старшина МЫЧКА Федор Антонович и ПОЛИТУХА Николай Матвеевич. Имеют при себе личное оружие, вооружение — автоматы и пару лошадей в сопровождении 7 конников. Вышеуказанное подписью и печатью удостоверяют ПОМОЩНИК КОМАНДИРА ГРУППЫ ПАРТИЗАНСКИХ ОТРЯДОВ СУМСКОЙ ОБЛАСТИ капитан интендантской службы (ПАВЛОВСКИЙ) (подписано простым карандашом) НАЧ. ШТАБА ГРУППЫ ПАРТИЗАНСКИХ ОТРЯДОВ СУМСКОЙ ОБЛАСТИ старший лейтенант (ВОЙЦЕХОВИЧ)» (подписано красным карандашом)К удостоверению приложена самодельная печать: пятиконечная звезда и вокруг нее слова — «СМЕРТЬ НЕМЕЦКИМ ОККУПАНТАМ». Ковпак выходит из дома, забирается в сани. Вокруг молча стоят сотни людей. Дед встает, снимает папаху и низко кланяется тем, с кем прошел он от Путивля до Карпат тысячи огненных верст. Глуховатым, чуть подрагивающим от волнения голосом произносит всего несколько слов: — Прощайте, орлы мои. Мы еще встретимся с вами. От всей души желаю вам боевых успехов… Желаю… Не договорив, он опустился на сиденье и махнул рукой Политухе: «Трогай!» Через линию фронта Ковпак со своим сопровождением переехал на трофейном автомобиле, предоставленном ему Сабуровым, в районе Овруча, штурмом взятого сабуровцами еще в ноябре. И вот Дед уже в освобожденном Киеве — разрушенном, сожженном, изрытом не засыпанными еще рвами и ходами сообщений. Улица Ворошилова, дома № 18 и № 20. Здесь расположился Украинский штаб партизанского движения. Сидя перед Строкачем, Ковпак услышал: — Хватит, повоевал! Как ни печален был Дед, все же он не позволил обиде взять верх над разумом, слова Тимофея Амвросиевича и не подумал истолковать как «Хватит, отвоевался, ты уже не нужен…». Нет, в глазах Строкача он читал, и правильно читал, другое: «Теперь поработай не на войну, а на мир, дорогой». Вершигора, узнав о своем новом — тогда предполагали, временном — назначении, был поражен и растерян. С Ковпаком он встретился в тот же день (приказ Украинского штаба партизанского движения был подписан 24 декабря) в столовой партизанского штаба. Дед казался веселым, оживленно рассказывал об Олевской операции, балагурил с Сабуровым, также прибывшим в Киев. Один Вершигора сидел скучный, его мучила мысль: «Знает ли Дед о передаче командования, а если да, то как к этому относится?» Он пытался повернуть разговор на будущее, но Дед сразу умолкал и только ухмылялся. Петр Петрович знал уже натуру Ковпака: если уж не хочет чего сказать, клещами не вытащишь. Получая через час из рук Строкача приказ о своем назначении, Вершигора тревожно спросил, знает ли об этом Ковпак. — Не только знает, но и первый предложил твою кандидатуру, — отвечал начальник Украинского штаба партизанского движения. Ковпак оставался самим собой всегда и во всем! И кому, как не преемнику его по соединению Вершигоре, было написать проникновенные и хорошо продуманные слова: «Ковпак сложен и разнообразен. Все в нем есть — и величие, и простота, и хитрость, и наивность. Что же главное в этом человеке? Главное — преданность партийному долгу… Это несомненно… Затем — требовательность к себе и своим подчиненным… Он любит законченность мысли, отточенность плана операции. Как всякий новатор, он иногда даже в ущерб делу впадал в резкости… Не раз наскучивал он нам своей придирчивостью, и казалось, что делает он это зря. Но, вдумываясь глубже, я видел в этом самородке ту черту совершенства, которая всегда отличает незаурядных людей от посредственности». Понимая, что вряд ли ему придется вернуться к своим хлопцам, Ковпак и в Киеве продолжал жить жизнью соединения. Рад был, узнав, что комсомольская организация части награждена почетным знаменем Центрального Комитета ВЛКСМ, а комсомольцы, особо отличившиеся в борьбе с гитлеровскими захватчиками, награждены именными автоматами. Дед всегда гордился комсомолией отряда, заботу о ней почитал своим долгом старого коммуниста. С чувством глубокого удовлетворения он писал уже в мирные дни: «Все лучшее коммунистов, их боевые качества впитала в себя наша комсомольская организация, насчитывавшая в своих рядах свыше 500 человек. Это замечательный коллектив людей, готовых выполнить все, что только им прикажут». Ковпак помянул добрым словом имена по гибших юных героев: Леню Чечеткина, Мишу Семенистого, Марусю Евенко, и продолжал: «Пройдут годы, страна залечит раны, нанесенные злым и коварным врагом, как бы в дымке расплывутся трудные годы Отечественной войны, но никогда наш народ не забудет эти образы замечательных людей эпохи смертельной схватки за свободу своей любимой Родины и за нее же отдавших свою жизнь. …В многочисленных тяжелых боях в Карпатском и других рейдах комсомольцы-ковпаковцы показали образцы смелости, находчивости и военной смекалки. Хорошо владея оружием, они выходили победителями в самых трудных условиях…» П. П. Вершигора в известной книге своей «Люди с чистой совестью» заметил, что в ноябре и декабре Ковпак очень нервничал, хотя и скрывал свое душевное состояние от окружающих. Его волновало, как расценит командование Карпатский поход. Окончательно его сомнения и вполне объяснимое беспокойство были развеяны 4 января нового, 1944 года. В этот день Указом Президиума Верховного Совета СССР ему было присвоено звание Героя Советского Союза вторично. Несколько сот командиров и бойцов соединения были награждены орденами и медалями, в том числе орденом Ленина — Вершигора, Бакрадзе, Ленкин, Войцехович, Кульбака, Матющенко, Тютерев. Одна строчка Указа была и самой радостной, и самой горькой: высокое звание Героя Советского Союза было присвоено посмертно самому близкому и дорогому человеку — Семену Васильевичу Рудневу. …А на следующий день соединение выступило в новый грандиозный рейд — на Сан и Вислу. Партизаны ушли в дальний поход без Ковпака, но прошли с боями тысячи километров с его именем на боевом знамени. Потому что 23 февраля 1944 года соединение было преобразовано в Первую Украинскую партизанскую дивизию имени дважды Героя Советского Союза генерал-майора С. А. Ковпака. Первому полку дивизии (командиром которого был назначен Давид Бакрадзе) было присвоено имя Героя Советского Союза генерал-майора С. В. Руднева. 5 января 1944 года подполковнику П. П. Вершигоре была вручена радиограмма: «Передайте наш пламенный сердечный привет всем рядовым бойцам соединения, командирам и политработникам. Мы уверены в том, что ваш рейд в глубокий тыл противника окажет большую помощь нашей героической Красной Армии. Партия и правительство никогда не забудут наших героических дел. Желаем вам больших успехов в предстоящих боях». Под радиограммой стояли три подписи: Строкач, Ковпак, Базыма. Так уж совпало, что в тот самый день, когда соединение впервые ушло в очередной рейд без Ковпака, начался новый период в жизни старого партизанского генерала. Именно 5 января 1944 года Сидор Артемьевич был назначен членом Верховного суда Украинской ССР. Семь месяцев — до самого своего расформирования 17 августа в связи с освобождением территории нашей страны от гитлеровских оккупантов — Первая Украинская партизанская дивизия имени дважды Героя Советского Союза С. А. Ковпака рейдировала по тылам врага. Тысячи километров прошли с боями ковпаковцы по Украине, Польше, Западной Белоруссии, ходили они и в Неманский край под Восточную Пруссию, видели их и в Чехословакии, и в Австрии. Громили вражеские гарнизоны, взрывали мосты, пускали под откос эшелоны. И всюду, обгоняя их, летели устной молвой и по телеграфным проводам, сея страх и панику в стане противника, грозные слова: «Ковпак идет!» С гордостью, радостью и затаенной завистью принимал Дед каждое сообщение о славных боевых делах своих питомцев. И первым поздравил достойнейших из них: Петра Вершигору, Василия Войцеховича, Давида Бакрадзе, Петра Кульбаку, Петра Брайко, Александра Ленкина, Андрея Цымбала и Семена Тутученко с присвоением им высокого звания Героя Советского Союза. Преемника своего Петра Вершигору поздравил дважды, вторично — с присвоением ему генеральского звания. Завершив свой последний рейд, собрались ветераны в квартире Ковпака на улице Чапаева. Дед поднял за них добрую чарку: — Ну, значит, мы снова вместе, дорогие товарищи.
С. А. Ковпак в середине 20-х годов.
С. В. Руднев в середине 30-х годов.
С. А. Ковпак в партизанском лесу.
Здесь прошли ковпаковцы…
Дед Мороз — А. И. Коренев.
Секретарь парторганизации партизанского соединения Я. Г. Панин.
С. А. Ковпак и командир Шалыгинского партизанского отряда Ф. Д. Матющенко (1943 г.).
Начальник штаба соединения Г. Я. Базыма (слева) и начальник штаба Глуховского партизанского отряда И. Е. Лисица (1943 г.).
Первый начальник штаба Путивльского отряда Н. М. Курс.
Командир Конотопского партизанского отряда В. П. Кочемазов.
Командир воргольских партизан С. Ф. Кириленко.
Партизанская артиллерия (1943 г.).
Командир Глуховского партизанского отряда Герой Советского Союза П. Л. Кульбака (1943 г.).
Помощник командира партизанского соединения М. И. Пазловский (1943 г.).
Командир роты Герой Советского Союза А. К. Цимбал (слева) и командир взвода А. Е. Мазеин (1943 г.).
Отряд в походе.
Генерал-майор Герой Советского Союза С. В. Руднев (1943 г.).
1 сентября 1942 года. М. И. Калинин и партизанские командиры в Кремле после вручения наград.
С. А. Ковпак и С. В. Руднев в лесном штабе (1943 г.).
После боя на Припяти.
С. В. Руднев проводит собрание.
Начальник Украинского штаба партизанского движения генерал-майор Т. А. Строкам.
Генерал-майор Герой Советского Союза А. Н. Сабуров.
Секретарь ЦК КП(б) Украины Д. С. Коротченко («Товарищ Демьян»).
Товарищ Демьян выступает перед партизанскими командирами.
С. А. Ковпак и дважды Герой Советского Союза А. Ф. Федоров на Припяти.
Командир кавалерийского дивизиона Герой Советского Союза А. Н. Ленкин и разведчик А. Н. Колесников (Брянский лес. 1942 г.).
Помощник начальника штаба соединения Герой Советского Союза В. А. Войцехович (1943 г.).
С. А. Ковпак (конец 1942 г.).
С. А. Ковпак на берегу Тетерева (март 1943 г.).
Д. С. Коротченко, С. В. Руднев и Т. А. Строкам (зачитывает указ) вручают партизанам ордена и медали.
«Перекур!» На конях (слева направо): М. Зезюлин, Герой Советского Союза А. Ленкин и С. Тутученко.
Д. С. Коротченко, С. А. Ковпак и С. В. Руднев перед форсированием Припяти (1943 г.).
Вручение знамени ЦК ВЛКСМ.
Заседание партизанского штаба.
Взяли пленных… Впереди идет Я. Г. Панин.
Командир Первой Украинской партизанской дивизии имени дважды Героя Советского Союза С. А. Ковпака Герой Советского Союза П. П. Вершигора.
С. В. Руднев с сыном Радиком перед Карпатским рейдом.
С. А. Ковпак (1944 г.).
Группа командиров Первой Украинской партизанской дивизии. В первом ряду слева направо: Герои Советского Союза С. Тутученко, А. Ленкин, П. Вершигора, корреспондент «Правды» Л. Коробов, Герой Советского Союза В. Войцехович, И. Юркин. Во втором ряду между П. Вершигорой и Л. Коробовым — Герой Советского Союза Д. Бакрадзе.
С. А. Ковпак во время Карпатского рейда беседует с крестьянами.
Командование Первой Украинской партизанской дивизии. Слева направо: комиссар Н. А. Москаленко, начальник штаба В. А. Войцехович, командир дивизии П. П. Вершигора, помощник командира по комсомолу М. В. Андросов (1944 г.).
Командир 3-го полка дивизии Герой Советского Союза П. Е. Брайко.
Еще одна переправа.
С. А. Ковпак в послевоенном Киеве.
Памятник погибшим партизанам-ковпаковцам в Яремче. Скульптор В. Бородай, Архитекторы С. Тутученко и А. Игнащенко.
Бюст Ковпака работы скульптора К. В. Диденко.
С. А. Ковпак в Верховном суде УССР (1947 г.).
Встреча ветеранов после войны: бывший командир Кролевецкого отряда В. М. Кудрявский (справа) и командир роты А. Ф. Борисов.
С. А. Ковпак и бывший разведчик отряда, кандидат исторических наук В. А. Зеболов.
С. А. Ковпак и Пальмиро Тольятти.
С. А. Ковпак в рабочем кабинете.
Последняя фотография С. А. Ковпака.
В саду на даче.
Памятник С. А. Ковпаку на Байковом кладбище в Киеве. Скульптор Ф. Коцюбинский, архитектор Г. Урусов.