Кевин Сэмпсон Курорт

Моей любимой мамочке – книга, которую ты можешь прочесть

НАКАНУНЕ

Пастернак пытался осилить здоровенную кружку пива. Отклонясь назад, чтобы добить последнюю четверть, толстяк оторвал свои пухлые губы от края кружки, и пиво хлынуло по его щекам на подбородок, потом на второй и третий и далее ручейками по груди, пропитывая насквозь футболку. Он испохабил памятную майку еще до того, как они добрались до места. Остальные застремались надевать свои в Уэйвертон сегодня вечером, за ночь до отъезда. Мэтт уперся с самого начала; уперся настолько, что вообще не стал себе заказывать такую футболку, но Майк и Том были пешками в руках Пасти. Он мог заставить их согласиться с чем угодно. Короче, сейчас они были одеты в футболки с надписью «Уэйвертонская команда алкашей. Испания-2000». У каждого на спине было отпечатано прозвище. Майки был Инквизитором («потому что мне нравится задавать вопросы!»), Том был Гудини («нет такой позиции, которую я не опробовал!»). А Пастернак? Пастернак, конечно же, был Доктором Приколистом, и он сильно рисковал уронить свою честь этим поединком с ведром пива.

Мэтт улыбнулся своему приятелю, который, выпучив глаза, боролся до потери пульса, чтобы все-таки запузырить пиво до конца. Пастернак был не просто его лучшим другом – он был его единственным другом. Они оба работали официантами у Флэнегана, когда им было по шестнадцать. Тогда Пастернак еще учился в школе, а Мэтт искал работу, только переехав в этот район. По идее, он собирался в Манчестер, чтобы быть поближе к матери, но застрял в Стокпорте за стойкой. Пастернак был первым человеком, которого Мэтт встретил в баре в свою первую смену. Он понравился ему сразу же, когда представился:

– Пастернак. Толстый чувак.

Они быстро подружились. Пастернак приглашал его на обеды к своей маме по воскресеньям, и он же привел его в Уэйвертон, где они отрывались по вечерам. Мэтт прекрасно поладил с Майки и Томом – школьными приятелями Пастернака, хотя и не чувствовал с ними особой близости. Том был кудрявым красавчиком, а Майки – резким и циничным пессимистом. С ними было весело. Они нравились девочкам. С ними хорошо было тусовать. Вот, в общем-то, и все. Завтра они все вместе собирались вылететь в Испанию. Это будет клево, как сказал бы Пастернак.

Тот грохнул кружкой о стойку, а потом триумфально воздел ее над головой.

– Одним глотком! – просиял он. – Держись, Эспанья! – Он повернулся к Тому и Майки. – Давайте, ребята, ваша очередь! Надо потренироваться! С завтрашнего дня все будет по-настоящему!

Том смиренно потрюхал к стойке навстречу своему позору. Когда он проходил мимо, Мэтт подмигнул ему, и Том шутливо закатил глаза. Мэтт наблюдал, как Пастернак передал Тому кружку, явно войдя во вкус в роли церемониймейстера. Ему нравился Пастернак, и он уважал его. По непонятным причинам Пастернак тоже зауважал его с самого начала, хотя он не сделал ничего особенного, чтобы заслужить это уважение. Насколько Мэтт понимал, сам он не являлся чем-то особенным. Он не рассказывал анекдотов, хотя с удовольствием их слушал и смеялся над самыми дурацкими приколами (например, когда Пастернак отсалютовал голой задницей управляющей Флэнегана, Мэтт несколько дней писал кипятком, вспоминая эту глупую выходку).

Приехав в Стокпорт, он также обнаружил, что нравится женщинам. Он был высоким, сильным и симпатичным парнем с коротко стриженными кудрявыми волосами и открытым лицом. Девчонкам нравились его улыбка, его волосы и его глаза. Кто-то из них сказал, что он похож на регбиста Джереми Гаскотта. Майки съязвил, что это практически оскорбление, но Мэтту было наплевать в любом случае. С некоторыми девицами он переспал, и им всегда хотелось встретиться с ним снова.

Он сидел в отдалении, развлекаясь, но не расслабляясь, потому что Пастернак уже заставил Тома и Майки выпить по большой кружке пива. Пастернак действительно вертел ими как хотел. Поначалу они не собирались ехать на этот курорт, намереваясь исследовать легенды Ибицы, но Пастернак сбил их с толку, приведя аргументы финансового, статистического и культурного толка в пользу поездки на Коста-дель-Соль. Решающим доводом стал его рефрен, что им гораздо чаще будут давать в месте, где нет такой конкуренции, как на Ибице.

Почему они так доверяли этому парню, особенно в вопросах секса? Пастернак был практичен во всем – он пренебрег возможностью дальнейшего образования ради собственного бизнеса по продаже мобильных телефонов и к двадцати годам имел пять магазинов и отличные шансы стать миллионером в двадцать один. Но в то же самое время он частенько вел себя как ребенок и, несмотря на его байки о дебошах и оргиях, в реальности, как часто говорил Майки, Пастернак был всего лишь парнем, который любит «Мэднесс». Вряд ли он когда-нибудь снимал с девушки лифчик, не говоря уже о более тайных наслаждениях пониже.

– Одним глотком! Одним глотком! – скандировал он, его лицо сияло от такой веселухи. Но это было только начало. Завтра пойдет веселье нон-стоп – двадцать четыре часа семь дней в неделю. Жаль, что нельзя растянуть это на две недели, но он не мог оставить бизнес на столь долгий срок. Ему придется уложить всю свою любовь к веселью в одну безумную неделю. Он вскочил на стул, собираясь потрясти зал своим танцем и заранее представляя, какой эффект они произведут в клубах и барах Марбельи.


В общем, вечер удался. После мало вдохновляющего начала – очень тяжелая миниатюрная пушка никак не желала падать в манерный декоративный пруд – Шон приступил к сваливанию двух гигантских бетонных желудей с подпорок ворот. Один из них, рухнув, рассыпался на четыре или пять здоровенных кусков. Качественный камень. Прекрасные образчики упадка традиций вольных каменщиков, охрененные декоративные желуди, да еще в таком уродском железобетонном исполнении. Они возглавляли список самых отвратительных, лоховских вещей наряду с воротами кованого железа (украшенными позолоченными листиками) и почтовой рассылкой приглашений в консерваторию.

Но больше всего Шона бесили фасады этих домов. Он охотился за вещами, которыми эти люди были готовы изуродовать идеально красивые внешние стороны домов, уже не один раз заложенных. Особенно ему хотелось исправить их ворота. С момента его падения – или, скорее, с момента его почти полного выздоровления после падения – ему удалось освободить от этих дурацких, под песчаник, шаров множество кирпичных тумб для крепления ворот.

Он разбил вдребезги дюжины, если не сотни, керамических табличек с именами владельцев. Он заклеил намертво множество почтовых ящиков (веселенькая стилизация под рог) и перебил стекла стольких фонарей, что местная бесплатная малотиражка посвятила этой внезапной напасти шестую страницу. Даже сбор урожая получил меньше внимания.

Наконец, сегодня вечером Шон расколотил желуди и у него еще хватило времени, чтобы при помощи долота свалить с постамента массивный шар из песчаника. Целую вечность с ним возился. Скорее всего, он был настоящим – в непроглядной тьме летнего вечера толком не разберешь. Но триумфом триумфов, завоеванием, которое позволит Шону завтра улететь на заслуженный отдых, было обезглавливание двух гипсовых львов. Эти два ублюдка раздражали его месяцами, хотя все его предыдущие попытки снести им головы обламывались. Львиная территория была защищена немалым количеством хитрых ловушек, от сирен до ярких прожекторов. Однако сегодня он не удовлетворился своими скромными трофеями и решил довести дело до конца во что бы то ни стало. Он сделает все возможное, прежде чем завоют клаксоны сирен, а затем сделает ноги. К тому времени, как полиция начнет опрашивать свидетелей, он уже будет в Испании.

Все прошло как по нотам. Хотя слепящие прожектора включились, едва он оказался на стене, они лишь осветили ему поле деятельности, позволяя работать резаком по камню с еще большей ловкостью и аккуратностью. Сирена на этот раз так и не сработала, ну и наплевать. Прекрасные условия для охоты за головами. Сконцентрировавшись, Шон взрезал шею первому льву с легкостью мясника, строгающего окорок. Второй оказался прочнее. Внимательно присмотревшись, Шон обнаружил, что разрез достаточный и голова вот-вот отвалится. Спокойно, но и не тормозя, он выбрал один из молоточков и решительным ударом отделил упрямую львиную башку от туловища.

Подхватив оба скальпа, он сунул каждый внутрь фонарей в викторианском стиле по обе стороны от подъездной дорожки. К завтрашнему утру местный констебль будет вынюхивать следы наглого вандала, возможно, с подавленной латентной страстью к животным. Но к завтрашнему утру Шон будет стоять в очереди на регистрацию в манчестерском аэропорту и выслушивать объяснения какого-нибудь задроченного урода насчет задержки рейса на Малагу – на пять-шесть часов.

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Хилари стояла в самом спокойном углу аэропорта, какой ей удалось найти, выдавая последние инструкции Бекки, которые она забыла отметить в списке вещей, о которых забывать нельзя. С Бекки все будет нормально. Она управится со спа-салоном и сама. Хотя это все равно было мученье. Еще бы, бросить собственноручно созданный бизнес, процветающий, но вызвавший появление имитаторов по всему городу. У Хилари был первый альтернативный спа-салон в Честере, и у нее был широкий выбор процедур – для Хилари продаваемые ею методы были не просто лечением. Это был стиль жизни. Философия.

Она привлекла солидную клиентуру и маленькую команду способных и осмысленных врачей, однако почти каждая неделя приносила новости о еще одном салоне, предлагающем индийский массаж головы, акупрессуру, александрийскую технику. Никто еще пока не практиковал пилатес, но Хилари с тоской ожидала очередной напасти. Она не могла выбрать худшего времени для отъезда, но откуда ей было знать об этом, когда она бронировала билеты? Это было всего пару месяцев назад, и ей нужен был этот отпуск, она ухватилась за него, потому что ее брак дошел до той точки, когда она уже спала и видела, как бы выставить мужа за дверь. В этом не было никакой логики – она просто устала от Шона.

Она была рада, что ей удалось избежать кризиса. Отключив мобильный телефон и преисполнившись решимости не вспоминать об этом все семь дней, она все-таки подумала, что мало уделяла Шону времени после того несчастного случая. Но, погоняв эту мысль в голове, как полоскание у дантиста, она выплюнула ее с тем же самым убеждением, что и всегда. Чепуха. Она была поддержкой этому человеку. Она была для него всем. Сиделкой, поварихой, уборщицей, гидом, ушами для выслушивания его все более ненормальных планов – Хилари все испытала. Она была всем, кроме любовницы, и они оба к этому постепенно привыкли. Это была не ее вина.

В принципе, она даже не возражала, особенно с течением времени. Поскольку Шон не зарабатывал ничего, она в конце концов доверилась своему чутью, говорившему, что ее хобби – тай-чи, массаж, пилатес, гомеопатия – может стать основой собственного бизнеса. То, чем ее обделяло отсутствие физической любви ее мужа, с лихвой восполнялось волнующим ощущением начала. Для нее начиналась новая жизнь, и точка.

Она увидела Шона, выходившего из супермаркета с покупками, которые из-за трехчасовой задержки рейса составят их обед. На секунду ее вдруг властно потянуло к нему. Что это было? Явно что-то связанное с сексом, потому что она почувствовала ту же истому в бедрах, что и в первый раз. Ей очень захотелось его, но за этим чувством тут же пришло следующее, близкое к состраданию. Была ли это жалость? Словно ее инь и ян сражались друг с другом. С чего бы жалеть мужика, который так выглядит? Разве только из-за огромного слухового аппарата, который он носил, как скрижаль.

Хилари наблюдала, как он шарит взглядом по залу в поисках ее, как всегда не осознавая, какое впечатление он производит на женщин. «Иисус» – так называли его коллеги по работе в соборе. За те пять лет, что они знакомы, его сравнивали с Пэтом Кэшем, Брэдом Питтом и даже с Куртом Кобейном. У него были растрепанные волосы Кобейна, такая же грязно-белесая щетина и такие же пронзительные голубые глаза. Правда, Курт был карликом, а Шон Хьюз имел более шести футов роста и был потрясающим экземпляром для обладания – стройный и изящный, с горделивой осанкой и атлетизмом тех, кого бог наградил гибким и мощным телосложением. Хилари отлично помнила тот первый раз, когда она расстегнула его рубашку. Она аж обомлела от вида его мощной груди, широкой, гладкой загорелой за годы работы на воздухе, словно покрытой потускневшей позолотой. Хилари была ошеломлена тем, что мужчина может быть настолько красивым. Она нежно поцеловала его грудь, а потом положила на нее голову, не в силах поверить, что все это принадлежит ей.

Она называла его Леонидас[1] за его длинные волосы, крепкие мускулы и спокойный характер, но эти братья-каменщики все же были правы. Он был Иисусом. Когда он упал с десятиметровой высоты соборного фронтона, который реставрировал, они все приходили в больницу навестить его, затем визиты иссякли, а спустя шесть месяцев его списали и забыли об Иисусе. Пенсия была грошовой. Он поправился, но после падения у него случилось что-то со зрением, так что на высоте он больше работать не мог. Потребовалось время, чтобы он свыкся с этим, и в течение всего этого ужасного периода он получал от нее только поддержку, понимание и любовь. Она выслушивала его, кивала и утешала. И все же он желал существовать отдельно от нее, чтобы не нуждаться ни в ком.

Оглядываясь назад, Хилари могла сказать, что Шон всегда был старомоден. Когда они начали встречаться, ей нравился его решительный консерватизм. Он был таким рассудительным, а она – такой неловкой. В то время она очень чувствовала разницу в возрасте – сейчас ей было всего лишь двадцать пять, а Шону тридцать шесть. И за это время он не то что помолодел, но будто впал в детство. Он был ребенком. И при этом снобом. Он не одобрял ничего – телевидение, «Макдоналдс», футбол, компьютеры и особенно ее мобильный телефон. Он кривился каждый раз, когда звонили ей и когда она звонила сама. Она была счастлива утром улизнуть из дома.

Она пыталась проявить интерес к его эфемерным планам. Он собирался организовать благотворительный фонд, чтобы заниматься тем, до чего не доходили руки у «Английского Наследия».[2] Потом он хотел стать специальным консультантом на больших реконструкционных проектах. Все эти планы провалились. Он устроился на подгонку камней по размеру в ремонтной мастерской. Именно тогда его поведение стало серьезно беспокоить Хилари. Он мог просто исчезнуть, не сказав ей ни слова, куда именно он уходит. Он пропадал целыми днями и появлялся поздно вечером, молча, не отвечая на ее вопросы. Поначалу она переживала, что у него явные признаки депрессии. Но когда он пресек все ее расспросы, она постепенно отучилась волноваться. Она обнаружила, что ей нравится тратить время на себя. Это было облегчение. Шон уходил гулять по ночам, но ее это не касалось. Она даже не заморачивалась с догадками. Ее ничто не удивило бы, хотя она знала, что он не замышляет ничего дурного.

Когда ей было двадцать, Шон был воплощением ее мечтаний – творческий, чувствительный, спокойный, сильный – и выглядел он божественно. Ей нравилось лежать у него на груди и болтать. Ей хотелось знать о нем все, каждую мелочь, которая превратила его в человека, которого она полюбила. Так что же произошло? Да ничего. Она так привыкла не нуждаться в нем, что ей было наплевать на его личную жизнь. Или на его внутреннюю жизнь, если угодно. Единственное, что ее ранило, так это то, насколько ей теперь было на него наплевать.

Она смотрела, как он пробивается через толпу людей с озабоченными лицами и большими надеждами. Все делается наобум. Люди, лихорадочно стремящиеся в места, о которых они вычитали в каком-нибудь рекламном буклете. Удачный выбор места отпуска столь же случаен, как и выбор партнера – и та же вероятность успеха. Как так получилось, что она вышла замуж за Шона спустя всего шесть месяцев после знакомства? Какое стечение обстоятельств привело ее к этому и заставило поверить, что ей это надо? Ну да, она была влюблена. По уши и безумно влюблена в человека, которого она не знала тогда и не знает сейчас. Хилари помахала рукой, чтобы он ее заметил.

Тот несчастный случай лишил Шона уверенности в себе, хотя единственным признаком перенесенной травмы была откинутая чуть назад голова из-за долгого пребывания в гипсовом «воротнике». Это да еще глаза, в которых застыло отчаянье колли на столе у ветеринара. Она ненавидела это выражение, портившее его красивое лицо. И еще этот слуховой аппарат. Он мог носить микроскопический, совсем незаметный, но он будто хотел ткнуть людей носом в свое состояние. Девчонки в лайкре проводили его взглядами, когда он шел к залу вылета, оценив его задницу, бедра и член. Он был лакомым кусочком, этот Шон. Увидев Хилари, он слегка улыбнулся и направился к ней. Она наблюдала за ним, испытывая смешанные чувства. В конце концов, это был ее мужчина. Возможно, ей надо попытаться понять, что между ними происходит. Она была рада, что они проведут это время вместе. Может быть, у них все получится там, под солнцем, вдали от всего этого. Так или иначе, она надеялась, что отпуск все расставит по местам.

* * *
Пастернак был непреклонен.

– А что еще делать в аэропорту целых три часа?

– Да мы нажремся еще до того, как прилетим туда!

– Нас вышвырнут из самолета! Теперь это обычное дело!

– Не будь педиком! Так только педики говорят. Все в бар!

Они потащились за своим толстым лидером.

– Эй, я вам еще не рассказывал! В Испании виагру можно без рецепта покупать. По крайней мере, мне так говорили.

– А тебе-то что с этого, девственник?

– Он всегда может опробовать ее на Дуньке!

– А кто эта Дунька?

– Дунька Кулакова!

Они заржали и толпой ввалились в бар. Шон заметил жену и медленно пошел в ее сторону.

Она заслужила этот отдых, его Хилари. Ему самому не очень-то нравилось отдыхать на курортах со всеми этими бассейнами, барами и соседями-туристами, с которыми надо было непременно здороваться, но так хотела она. Ей пришлось многое пережить за последние годы. Нельзя забывать, что кризис здорово ударил и по ней, буквально вывернул наизнанку. И теперь надо заново собирать ее по кусочкам.

Он никогда ее ничем не душил – деньги, квартплата, секс, – но Шон прекрасно знал, как тонко она все чувствовала и как глубоко была задета. Она ведь по-прежнему была очень молодой, и от этого Шону хотелось плакать еще больше. Он теперь часто плакал, и не из жалости к самому себе, а просто так было правильно. Это было облегчением. Часто, когда он выходил потрошить фонтаны с Зевсами, он мог сесть где-нибудь в тихом уголке и плакать. Он знал, что разочаровывал ее. Он знал, что она отдаляется от него. И ничего не мог с этим поделать. Это просто было – и все.

Он разочаровал и себя. Он был ничем. Он прошел самую сложную школу мастерства. Школу! Смогли бы они так, а? У него ушло одиннадцать лет на то, чтобы стать мастером-каменщиком. Теперь он никто. Ни каменщик, ни мужик.

Он прошел сквозь толпы людей, ожидающих своих рейсов. Своих улетов. Своего бегства от рутины, от тяжелой работы, от депрессии и нормальности. Эти люди ненадолго хотели стать настолько ненормальными, насколько это вообще возможно. Все последние месяцы они только об этом и думали. Нетерпеливое ожидание недели или двух в месте, которое было намного жарче, чем то, где они постоянно жили. Это было другое место, и поездка в это другое место должна была решить все боли их мирского существования. Так о чем они думали, эти маленькие поросятки из Ли, Уиднеса или Нантвича, собравшиеся вместе в нервные, возбужденные стайки? О том, что едва они сядут в самолет до Малаги, как тут же преобразятся? Станут участниками захватывающего приключения? Ему хотелось сказать им, что это им не грозит. Они порозовеют на солнце, попьянствуют – и это все. Солнце не растопит ни их проблем, ни их толстеньких ножек. Он глубоко вздохнул. Он был не лучше! Он был еще хуже. Калека, неспособный видеть свет, неспособный даже веселиться.

Поймав взгляд Хилари, он улыбнулся. Каждый раз, даже после всех этих лет, когда он видел ее маленькую фигурку и ее карие глаза под короткой стрижкой, на ум приходило слово. Дюймовочка. Она терпеть не могла покровительственного оттенка этого имени, но предпочитала его слову фея. От этой мысли Шон улыбнулся. Она прекрасная девочка. Он постарается сделать ее отпуск приятным.

Ему и самому не терпелось попасть туда. Когда он сообразил, что их курорт, Нерха, был совсем рядом с великой историей – Альгамбра, Антекера, и даже сама древняя Малага, – Шон просто воспарил. Правда, пока Хилари не заявила, что не собирается тратить единственную неделю отпуска за черт знает какое время, гуляя вокруг каких-то дурацких развалин. Ей хотелось просто поваляться у бассейна или на пляже с книжкой и вообще ничего не делать. Они сошлись на одной поездке по его маршруту, после чего он может продолжать экскурсии по руинам сколько влезет, но уже без нее.

– Все купил? – улыбнулась она.

– И даже больше.

– Просто сказка! И что же там?

– Низкокалорийные чипсы с сыром и чесноком!

– О нет!

– О да, моя дорогая. И сарспарилла. Настоящая!

– Боже! Давай сюда!

Они уселись на свободное место. Они ладили друг с другом. Все будет хорошо.

* * *
Поскольку Шону хотелось побольше пространства, он отметил в регистрационной форме графу об инвалидности и ответил на несколько вопросов по телефону. Теперь у него была целая куча свободного пространства, чтобы вытянуть ноги, отлично расположенное место около выхода и прямо напротив – две дружелюбные стюардессы, которые не просто были готовы, но рвались выполнить все его инвалидные желания. Он почувствовал укол вины от их внимания, и ему стало интересно, что они о нем подумают, когда он рванет к выходу, едва к самолету подадут трап, но эти мысли долго в голове не задерживались. Кроме того, он был идеальным пассажиром по сравнению с ветхим стариканом, который прикатил сразу за ним. Точнее, его прикатили на инвалидном кресле, кашляющего и хрипящего, и свалили на соседнее кресло. Шону и в голову не пришло заговорить с ним или встретиться взглядом. Это было бы чересчур. Они еще даже не взлетели.

Ежась под струями холодного воздуха из кабины, Шон вдруг сообразил, что старый трупак пернул. Всепоглощающий, смертельно вонючий смог окутал его, такой едкий, что воздух аж позеленел. Он невольно принюхался, чтобы удостовериться, действительно ли это было настолько ужасно. В отчаянии он глянул на стюардесс, но те не замечали ни вони, ни пытающегося привлечь их внимание психа. Они пристегивались. Самолет взлетал. Ну да, точно. Самолет взлетает, а воняет какая-нибудь тормозная жидкость – вот откуда запах. Здесь они как раз над эпицентром всего этого, а бортпроводницы уже привыкли и не замечают вони.

Они поднялись над серебристым облаком, и все начало приходить в норму. Вонь исчезла. Старикан явно рассчитывал получить как можно больше заслуженного внимания. Упражняясь в своем праве требовать, жаловаться, ныть и занудствовать, живой мертвяк ткнул свой узловатый палец в кнопку вызова, едва погас сигнал пристегнуть ремни. В какой-то момент он даже попытался залучить Шона в добровольные помощники толчками и натужным кряхтением, но Шон не повелся на этот развод. Он притворился спящим.

Дребезжащий старый таракан вызвал бойкого улыбчивого стюарда и убедил его в том, что ему прямо сейчас необходимы две порции бренди. Педиковатый стюард изобразил всем своим видом покровительственное «вот старый чертяка – ну что с тобой делать!» и отвалил исполнять заказ.

– Чертов пидор! – прохрипел старикан, и Шон еще меньше захотел иметь с ним дело.

Бренди со льдом подействовало благотворно. После минуты чавкающих, сопящих и прихлебывающих звуков снова завоняло. На этот раз по-серьезному, без шуток. Шон почувствовал, как его снова заволокло удушливым облаком вонючего желто-зеленого газа. Он кашлянул и, достав из кармашка кресла журнал, театральным жестом помахал им перед лицом.

– Господи! Что это!

Теперь пришла очередь старика прикинуться пнем и проигнорировать его. Конечно, ему было наплевать, но он не собирался ни в чем сознаваться. Он был мастером-пердуном. Через несколько минут он пустил еще одного шептуна. На этот раз стюардессы, готовящиеся к раздаче подносов, обеспокоенно посмотрели в их сторону.

«Вот дерьмо! – подумал Шон. – Они ведь думают на меня!»

С выражением отвращения на лице он помахивал перед носом ламинированной инструкцией с таким видом, что каждый наблюдавший мог понять, что он этого не делал.

Прррррпх!

Скользкий влажный пердеж предшествовал еще одному выбросу ядовитых газов. Ну все! Шон встал. К этому моменту он вполне созрел, чтобы сказать старому засранцу пару ласковых.

«Не понимаю, почему вы не можете просто сходить в туалет», – именно это ему хотелось сказать, но он промолчал. Он сделал умоляющее лицо стюарду, пожал плечами и вылез из своего кресла. Он отправился искать Хилари и убивать время, смущая ее подробностями о пукающем старикашке.


– Всегда мою сумку выгружают последней! Могу поспорить, что она на пути к Кипру или куда-нибудь еще! Почему это всегда происходит с нами?

– Да еще куча народу ждет свои сумки. Посмотри!

Она оглянулась. Шон был прав. Десятки людей разгуливали вокруг опустевшей карусели, на которой уже с четверть часа крутились бесхозные детская коляска и зонтик.

– Самолет был под завязку. Наверное, они разгружали в два приема.

– Поверь мне, наши сумки точно будут во второй партии!

– Ну и какие альтернативы? Торчать в раскаленном автобусе, который не двинется, пока все не погрузятся на борт? Нет уж. Лучше здесь, дорогуша. Кондиционер в автобусе не будет работать, пока водитель не включит двигатель, понимаешь ты это?

– Не называй меня дорогушей, – прошипела она себе под нос. Не называй меня дорогушей!

Он попытался помассировать ей плечи. Хилари уронила на пол сумку и повернулась к нему.

– Слушай, если ты собираешься строить из себя всезнайку весь отпуск, то давай лучше сразу поедем разными автобусами…

Он улыбнулся, продолжая разминать ей шею.

– Тебе нужно время, чтобы привыкнуть. Попытайся расслабиться.

Она подняла сумку, желая понять, почему ее всегда так бесит его спокойствие.


– По-моему, ты сказал, что мы едем в Марбелью! – Майки негодующе посмотрел на Пастернака.

– Я упомянул Марбелью, Майки, я просто упомянул. Марбелья всего лишь один из курортов, где мы могли бы определиться…

– Определиться по прибытии! Обалдеть! Об этом ты тоже ничего не говорил! Скорее всего, нас засунут в какой-нибудь отстойник за километры от пляжа, ни наркотиков, ни клубов, вообще ни хера там нет! Дерьмо! Почему мы тебя все время слушаем, чучело? Мы могли бы быть сейчас на Ибице!

Том прочистил горло.

– А где вообще эта Нерха?

– Вот именно.

Они закинули сумки в автобус под номером 17.

Но им пришлось разочароваться, когда на борт поднялся их тур-гид. Сидя на заднем сиденье автобуса, ребята пожирали глазами стайку работниц курорта в блестящих мини-юбочках, обменивавшихся сплетнями в тенечке. Девчонки из «Санфлайт» – их туркомпании – выглядели потрясно на взгляд Команды алкашей из Уэйвертона. Возможно, это одна из возможностей расслабиться. Однако, когда Давина взгромоздилась в автобус и дала отмашку, их надежды рухнули. Она была толстая и очкастая. Не то чтобы очки как-то могли обломать кайф сами по себе, но за линзами толщиной с кирпич прятались бегающие смущенные глазки мымры, которую жизнь имеет по полной программе.

Радости с Давины было немного, это точно. Ее лекция по ходу поездки только подтверждала это. Она вещала, как учитель, внушающий уверенность и силу, вот только забыла убедить в этом себя. Ее мантра, которая, как она надеялась, познакомит всех присутствующих с экспресс-курсом по достопримечательностям Коста-дель-Соль, даже не долетала до задних рядов, и усталые пассажиры просто пялились в окна на проплывающий пейзаж.

– Я всем говорю, чтобы к испанскому солнцу относились с уважением. Да? Я очень верю в то, что я называю умеренностью. И я также уверена в том, что самый первый день может испортить вам весь отпуск. И я обращаюсь, как мне нравится это называть, ко всей ораве.

Засмеялся только Пастернак. Он просто покатился со смеху – ему она показалась невероятно забавной.

– Отлично!

Давина продолжала давить.

– Завтра утром я проведу что-то вроде… – она обозначила пальцами кавычки, – «неформального междусобойчика» в баре у бассейна, где я пробегусь по некоторым имеющимся у нас в наличии поездкам и экскурсиям по самым доступным ценам, да? И эта неформальная тусовка – прекрасная возможность познакомиться с остальными отдыхающими.

Шон представил этот ужас и сжал кулаки. Хилари глазела в окно, все еще под впечатлением от мимолетного взгляда одного из ребят, что сидели в хвосте автобуса. Какой красавчик! Она позавидовала той счастливице, которой повезет его окучить во время отдыха.

– Итак, я уверена в том, что в первый день надо расслабиться и отдохнуть, и именно поэтому я устраиваю неформальную встречу у бассейна в одиннадцать часов для всех сонь, которые только и мечтают прилечь. Помните, что это ваш первый день и что здесь ОЧЕНЬ жарко, да? Каждый раз я всем говорю, что в первый день… – она сделала паузу, чтобы добавить значимости тому, что собиралась им выдать, – надо быть поаккуратнее, да? Желаю вам потрясающего отдыха.

Пастернак с энтузиазмом зааплодировал, выдернув Шона, сидевшего через три ряда от него, из его фантазий. Шон потерялся в охряных сьеррах, чье великолепие привело его в возвышенное состояние, и он мысленно вернулся в молодые годы. Прекрасный вид за окном, поля и в особенности горы вызвали у него животную радость, чувство собственной исключительности, которое уже тогда, подумал он, отметило его как человека, призванного работать с естественными, природными материалами. У него поднималось настроение. Вся злость и расстройство оставались позади с каждым новым изгибом дороги и очередным видом гор впереди.

В те первые месяцы, когда с него наконец сняли «воротник», он вернулся к необъятным ландшафтам в попытке снова ощутить эту необузданную, полную надежд детскую свободу. Казалось, что он больше никогда не сможет работать каменщиком – во всяком случае, на прежнем уровне. Пошли слухи, что глаза Шона и его нетвердая рука уже не потянут ту сложную работу по камню, которой он славился. Когда он пришел устраиваться на работу в «Керк касл» вскоре после травмы, то сразу понял по нервной походке и бегающему взгляду управляющего, что тому уже что-то нашептали.

Потом наступил самый паршивый период, когда он работал каменотесом, подгоняя куски камня в пригодные к использованию блоки и плиты. Он это ненавидел. Мясницкая работа. Его заставляли обтесывать узорно вырезанные опоры ворот до состояния безликих каменных блоков.

Они платили ему по четыре фунта в час и продавали заказанные блоки по восемьдесят фунтов за ярд.[3] Он терпел эту каторгу ради редких возможностей реставрировать некоторые произведения искусства, и эту работу он делал с любовью настоящего мастера. Но даже эти редкие случаи не приносили радости. Проект, который занял четыре недели кропотливой работы, подгонки, обточки, резки, гравировки и принес ему всего лишь шестьсот фунтов, был немедленно продан почти за пять тысяч. Он начал ненавидеть и своих клиентов, и своих нанимателей – два качества, которые могут испортить репутацию. Он свалил, когда его непосредственный начальник попросил его срезать основу мраморного бюста, возможно, эпохи императора Августа, для клиента в Сент-Хелене, который хотел зацементировать ее в стену бассейна.

– Вот и все, старина Шон, – бормотал он себе под нос в ожидании автобуса в тот день. – С тебя достаточно.

И он отправился в горы. Всегда до конечной остановки автобуса или электрички – Моул Фаму, Сноудон, Кембрия, Пик Дистрикт, – и всегда в те места, куда можно взобраться и смотреть на все сверху. Это были дни душевного покоя. Было и сожаление, но он находил сладостное умиротворение в своих долгих прогулках. Нездешнее дремлющее великолепие древних гор вновь утешало его и наполняло покоем. Раз в неделю он отправлялся на одну из этих гор. Он сидел на самом верху и смотрел вниз, на маленький мир под ногами, и ему было хорошо.

Позади него кто-то начал хлопать, вытащив его из мечтательного состояния. Один за другим большинство остальных пассажиров присоединились и захлопали в ладоши.


Шон не знал, на кого злится больше – на Хилари, на горбуна, тащившего сумки, или на самого себя за то, что позволил ему это делать.

Последнее, что он ожидал увидеть в таком месте, – это портье. Он возник из ниоткуда после раздачи ключей, схватил три сумки волосатой ручищей и зашвырнул еще один баул через плечо, будто перышко. Он буркнул, чтобы они следовали за ним, и рысью рванул по ступеням и декоративным тропинкам к их вилле; костяшки его пальцев побелели от напряжения. Когда они, жутко вспотев, спустя пару минут добрались до жилища, он снова что-то буркнул и протянул руку за ключом. Хитрым взглядом стрельнув в Шона, когда тот полез в карман за ключами, горбун вытер руку о футболку на толстом животе и впустил их в дом. Но сам и не думал уходить и продолжал стоять. Хилари со смущенным видом подавала какие-то знаки. Шон озадаченно смотрел на низкорослого мужика.

На лице того читалось: «Ты, конечно, здоровяк, но я притащил все твои сумки в одной руке! И твоей бабе понравилось! Она оценила мою силу!»

Хилари прочистила горло.

– Так у тебя есть что-нибудь для него?

Черт! Чаевые! Чувак ожидал оплаты своих трудов, конечно же. Шон еще не обменял дорожные чеки. Все, что у него было в кармане, это монета в сто песет (слишком мало) и банкнота в 5000 песет (а это уже жирновато будет). Он повернулся к портье спиной и порылся в карманах. Вот черт! Ему придется отвалить парню 15 фунтов за то, что он тащил сумки, которые никто не просил его тащить! Черт! Он протянул ему деньги с дурацкой натянутой улыбочкой. Парень даже не поблагодарил. Он подумал, что Шон педик, а Шон закрыл за ним дверь и рухнул на кровать, пытаясь думать о хорошем.


– Двухкомнатные апартаменты для семьи из шести человек, а однокомнатные – из четырех.

– Нет-нет. Слушайте. Я специально заказал двухкомнатные апартаменты. Я физически обозначил это, написал на бумаге и заплатил за это.

– Двухкомнатные апартаменты для шести человек. Вы – одна комната.

Пастернак знал, что повышение голоса и проявление характера уничтожат все шансы на получение заказного жилья. Он старался оставаться любезным.

– Это какая-то административная ошибка. Отправьте факс туроператору, и он подтвердит мой заказ.

– Нет. Вы не тратить больше моего времени.

Портье достал ключи.

– Комната 412. Паспорт.

– Что?

– Четыре паспорта.

– Зачем?

– Нет паспорт – нет ключ.

– Но вам же не нужны все наши паспорта? Единственным ответом было легкое нетерпеливое подергивание правой руки.

– Четыре паспорта – двадцать тысяч песет.

– Что?

– Депозит. Пастернак достал его.

– Как мы сможем поменять наши дорожные чеки без паспортов?

– Обменяйте здесь.

– Ха! Вот уж нет, приятель!

Тщедушный администратор обшарил Пастернака изучающим взглядом блестящих черных глазок и, коснувшись кончиком языка усиков, кивнул.

– Три паспорта. Двадцать тысяч песет.

Пастернаку надоело спорить. Они теряли ценное время, которое можно с тем же успехом потратить на пьянку. Он собрал паспорта, объяснил ситуацию, взял у Майки деньги и подумал про себя: когда же наконец начнется веселье?


– Который час?

– Половина четвертого.

– Черт. Самая жара.

– Духота.

– Что собираешься делать?

– Не знаю. Неплохо было бы просто поваляться у бассейна. Позагорать немного для начала, пока солнце не так жарит. – Она с вызовом посмотрела на него. – Познакомиться с другими отдыхающими.

Шон дернулся. Он хотел перейти в защиту, но Хилари засмеялась.

– Попался!

Он поднял руку, сдаваясь, но на лице его оставалось обеспокоенное выражение.

– Нет, серьезно. Постарайся не особенно глазеть на людей, хорошо? Я тебя знаю. Ты нас завалишь знакомствами. Слишком боишься обидеть людей.

– Я?! А кто из нас выставлял себя идиотом, пытаясь говорить по-французски, по-гречески или по-испански?

– Это просто хорошие манеры. Нельзя считать, что все вокруг говорят по-английски…

Она хохотнула.

– Да-рагуша! Мы в Испании! На курорте! Естественно, они все говорят по-английски!

– Тем не менее…

– Ерунда!

– Просто хорошо продемонстрировать чуть-чуть стремления…

– Ерунда!

– По крайней мере, поначалу!

Она лучезарно улыбнулась ему, наслаждаясь редким ощущением превосходства.

– Полная ерунда, и ты прекрасно это знаешь!

Она пошла в атаку.

– А как насчет всех этих блюд, которые ты не можешь заставить себя съесть? Это как школьные обеды, половина которых остается под салфеткой.

– Ничего подобного.

– Да, да! – Она взвизгнула от восторга. – Помнишь Крит? Баранья голова!

Она захлопала в ладоши. Он разозлился. Это было видно по очень серьезному, терпеливому выражению его лица.

– Слушай, это тот же самый принцип. Тебе, возможно, наплевать на духовность…

– О-о-ох!

– Но мне кажется, что просто… хорошо постараться приспособиться к местным. Мы же в их стране, и мы здесь не для того, чтобы наплевать на них и на их культуру…

– Нет, мы здесь для того, чтобы пополнить их казну!

– Прекрати! Ты же не серьезно…

– Я чертовски серьезна. И я буду говорить по-английски, и если они не будут чертовски хорошо меня понимать, то и денег с меня много не поимеют.

Она прямо кипела дерзостью и рвалась поспорить. На секунду их взгляды скрестились, ее глаза вызывающе блестели. Бретелька ее майки сползла с плеча, чуть открывая находившиеся пониже прекрасные груди, эти маленькие сиськи, которые ему так нравилось гладить и целовать. Ему надо было просто подойти к ней и поцеловать ее, и посмотреть, куда это может их завести. Но он колебался.

Они только что прибыли. Это только начало. Он может все испортить, если начнет сразу. Он снял шорты прямо перед ней и потянулся за плавками, продемонстрировав расслабленный член. Надевая их, он знал, что она смотрит на него.

– Искупнуться не желаешь?

Между ними установилось хрупкое взаимопонимание. Перемирие было объявлено.

Шон заплатил за два лежака и пошел выбрать пару поновее из штабеля в углу внутреннего двора. Пока он выбирал, из ниоткуда материализовались два помощника разных возрастов и размеров и вступили в схватку за право помочь ему перенести лежаки на десять шагов до места, где они бросили полотенца. С заискивающими улыбочками и еще более умильными ужимками они пытались заинтересовать его именно в этом лежаке и именно этом матрасе, выглядевших одинаково неудобными. Новости о щедром на чаевые мужике распространились быстро. Он их разочаровал и потащил все на себе. Ему хотелось самому отработать свое недельное пособие.

* * *
– Эй, а ведь наш лох был прав! Неплохое местечко!

Так оно и было. Мраморные полы, просторные комнаты и широкий диван-кровать. Могло быть намного хуже. Пастернак распахнул холодильник.

– Смотри-ка! Бесплатный хавчик!

– Это объедки прошлых жильцов, резиновая ты задница!

– Ни фига! Апельсиновый сок, вода, рулетики…

Он вытащил все из холодильника и вывалил на диван, одновременно запихивая в рот булочку и запивая апельсиновым соком.

– Круто!

Он огляделся, жуя и разговаривая с набитым ртом:

– Все будет ништяк! Мы превратим это место в… Логово Любви!

Майки пригладил свои кудри.

– И кто же из нас, счастливцев, будет спать в атмосфере твоих испарений в том маловероятном случае, если тебе удастся кого-нибудь снять?

– Ну не знаю, ребятки. Наверное, вам придется тянуть жребий.

Мэтт улыбнулся и подмигнул ему. Пастернак ухмыльнулся в ответ.

– Ну все. Пойдемте-ка покажем девочкам, какие мы ЙА-ХХА!

Стуча кулаками в грудь, толстяк Тарзаном ринулся из комнаты. За ним никто не последовал.


Шон крепко зажмурился. Примерно в футе от него в бассейне стоял курортный старожил и трепался с мужиком, чей отпуск явно заканчивался. Как это ни удивительно, оба действительно наслаждались разговором, в один голос уверяя друг друга, что достопримечательности Коста-дель-Соль были и в самом деле абсолютными достопримечательностями Коста-дель-Соль.

– Вообще-то на бой быков сходить надо, верно? Просто чтобы можно было сказать, что ты там побывал.

– Непременно.

– Я имею в виду, просто чтобы иметь свое мнение.

– Да.

Пауза.

– Ты ходил в «Джиб»?

– Фантастика. Ни за что бы не пропустил.

– Эти обезьяны!

– Ага. И «Маркс» тоже!

– Мэнди не очень понравилось.

– «Маркс и Спенсер»?[4]

– Бой быков. Надо было одному пойти. Шон сомневался, был ли кто-либо из этих молодых зануд вообще где-нибудь. Им еще сорока нет, а они уже разговаривают как старые ублюдки. В их гладкой болтовне и уютных животиках были некое равновесие, гармония, которая, он был уверен, позволила бы им стоять здесь и трепаться до скончания веков, и соглашаться друг с другом, пока у них не выпадут все волосы.

– Теперь мы бываем здесь каждый год.

– Мы говорили об этом прошлой ночью. Завтра утром мы улетаем, но обязательно снова купим тур. Определенно.

– В этом все и дело. Находишь место по душе и возвращаешься туда. К чему рисковать?

Старожил, не дав приятелю вставить ни слова, наслаждался своим преимуществом в несколько сезонов, проведенных под этим андалусским небом.

– Как насчет Фрихилианы?

– Иду сегодня.

– А. Надо обязательно. Считай, что не побывал на Косте, если не видел Фрих.

Шон закипал. Парень ведь только что сказал, что пойдет сегодня! Ну что за люди! Уже хреново, когда попадается такая вот парочка мастеров посредственности и начинает переливать из пустого в порожнее, но вдруг они будут ошиваться в бассейне, пока им в задницу рыбки не начнут заплывать? Новичок? Ага, ему-то они и вывалят все свои мнения и советы, хотя их никто и не просит. Если они простоят там еще какое-то время, какой-нибудь бедняга встретится с ними взглядом – и тогда ему хана.

– Давно прилетел?

– Вообще-то только сегодня.

– Правда? Тогда я тебе вот что скажу, дружище. Избегай Севильи любой ценой. Избегай ее, как долбаной чумы. Там ни хрена интересного. Помойка.

Отдаленный энергичный всплеск прозвучал как гром небесный. Хилари! Черт! Она была в бассейне. Если эти двое зануд заговорят с ней, то зацепят и его. Она позовет его познакомиться назло, из чувства противоречия. Он бросил взгляд поверх очков. Пока что она была на безопасном расстоянии у другого края бассейна. Хотя эта ситуация вот-вот могла измениться. В любой момент зануды могли ее заметить и сообразить, что здесь остался еще кто-то, кого они не удостоили чести посвящения в их опыт. Внезапно его оглушили грубые голоса.

– ЭГЕ-ГЕЙ!

– ДАРРЕН, СЫН МОЙ!

Скинхед в бассейне помахал рукой.

– ЭГЕ-ГЕЙ, СЫНОК!

Три мясоеда подбежали к бассейну, тряся сиськами.

– БЕРЕГИСЬ, БРАТУХА, ПРЫГАЮ!

Смазанное пятно клетчатых трусов и лысых голов, и – ПЛЮХ! Его окатило водой с ног до головы. Ну все. Достаточно с него. Шон отправился на прогулку.


Они миновали «Европейский балкон», в руках по мороженому.

– Что-то не видать никаких клубов, Пасти!

– Так у них нет клубов в центре города.

– Чего? Повтори-ка для тупых? У них нет клубов в центре? И где же они тогда, по-твоему? В пригороде?

– Типа того. Они у них на периферии, чтобы люди вроде нас могли шуметь сколько влезет.

Майки это не слишком убедило. Молчавший до этого момента Том подал голос:

– Да ладно клубы – я что-то не наблюдаю тут большой толпы девочек!

– Я вообще никаких девочек тут не наблюдаю!

Пастернак засмеялся и остановился у ирландского бара.

– Эй! Подождите-ка, ребята, постойте! Во-первых, если к концу отпуска вас не будет тошнить от горячих испанок, я сам лично верну вам деньги. И во-вторых. Отьебитесь от меня со своей Ибицей, ладно? Мы не там. Мы здесь. Так давайте выжмем из этого все.

Мэтт кивнул. Майки наклонился поближе.

– И чья же это была идея приехать сюда, а? Точно не моя. Я тебя не понимаю. Со всеми своими бабками ты выбрал дешевое, с размещением по прибытии, специальное предложение, хотя мог бы зажигать вовсю в Сан-Ане! Что с тобой?

Пастернак раскинул руки.

– Я просто не мог упустить выгодный вариант. Извините, парни, но вы сами увидите, как нам будет здесь кайфово.

– Или ты гонишь назад наши бабки, да?

– До этого не дойдет.

– А что, если у нас не будет вариантов, кроме как с парой блондинок из Барнсли?

– Речь шла об испанках. Майки обрадовался.

– Ну, чувак, ты сам это сказал! Нет похотливая сеньорита – нет платить за отпуск!

Они дошли до какого-то тупика.

– Погодите, – сказал Мэтт. Он прошелся по балюстраде. Внизу была высеченная в скале лестница, ведущая к кафе на краю утеса. А в кафе сидели три девчонки.

– Ну вот, друзья. Нам сюда.


Хилари не знала, обижаться ей или радоваться. С другого конца бассейна она попыталась дозваться Шона, чтобы узнать, куда это он направляется. Потом подумала: да и хрен с ним. Поваляюсь на солнышке с полчасика. Вреда не будет.

Она нашла маленькую полоску травы рядом с бассейном, разложила полотенце и легла сама, приготовившись к уносящему от всех забот теплу солнца. А потом услышала их, два женских голоса, один из которых был хриплым то ли от курения, то ли от криков, то ли по обеим причинам.

– Ты видела болт того парнишки? В голосе были похотливые нотки.

– Видела ли я? Да я чуть не споткнулась о него!

– Охренеть! Просто нереально!

– Представь, если такой тебе вставит!

– Уже представила!

Они хихикали и говорили непристойности о человеке, который был ее мужем. Особенно много и ярко они упражнялись на тему размеров его члена.

Слишком поздно было говорить им, чтобы они заткнулись, к тому же это была чистая правда. У Шона был здоровенный хрен, факт, который не могли скрыть его старомодные смешные плавки. Хилари подмывало сказать им, что его пенис был еще и очень красивым. Блестящий и ровный – ничего похожего на те орудия пытки, которыми пугают девочек. В жизни ей довелось увидеть три, один из которых был приделан к ее отцу, а другой – к брату Сэму. Член Шона был совсем не похож на их приборы. Пенис Шона был красивой, большой, блестящей штукой.

По крайней мере, так ей казалось раньше. Когда они только начали встречаться в ее последний год в университете, однажды, подвыпив и обрадовавшись возможности наконец присоединиться к подобным разговорам, она рассказала своим подружкам о его чудесном члене, после чего те, одна за другой, бросались на него на следующую же неделю. Он дружелюбно, но твердо отклонил все их поползновения. Как же она его тогда любила. Какими головокружительными, сумасшедшими были те несколько месяцев. Это было не так уж давно. И вот теперь, здесь, под расслабляющим солнцем, у нее не было ни малейшего представления о том, что она чувствует по отношению к нему или к ним обоим, и ей было наплевать.


Чем дальше он уходил, тем лучше себя чувствовал. Спускающиеся к небольшому озерцу сады цвели мимозой, вульгарными пламенеющими орхидеями, лимонными и персиковыми деревьями, приземистыми миниатюрными юкками, напоминающими ананасы. Он плелся по выложенным кирпичом тропинкам, вдыхая смешанные ароматы цветов, блуждая вперед и назад, и снова вперед. Перед ним разбегались юркие зеленые ящерки, которые, останавливаясь на мгновение, окидывали его мудрым взглядом, а затем исчезали среди камней. Шон ненадолго замер у красных кирпичных бордюров, надеясь разглядеть ящериц как следует. Он чувствовал, как они наблюдают за ним, дожидаясь его ухода. Он двинулся дальше по тропке и уперся в маленькую лагуну.

Уровень воды заметно снизился из-за палящего солнца. Поникшие лилии собрались в тени на юго-западной стороне, и когда Шон наклонился, чтобы опустить руку в воду, то краем глаза уловил какое-то движение. Встав на колени, он увидел, что почти на каждом листе сидело по маленькой лягушке, размером с подушечку его большого пальца. Лягушки не шевелились минуту-две, а потом вдруг прыгали, пытаясь поймать муху или просто перебраться на более удобное место. Впереди небрежно-грациозно плавал карп, выжидающий малейшего ослабления внимания лягушек. Шон привалился спиной к камню, наблюдая за ленивой жизнью маленького прудика. Он чувствовал, как его начинает переполнять полуобморочная эйфория, как в детстве на каникулах. Правда, он ездил не дальше Энглси или Колвин-Бэй. Хотя поездка на машине была утомительной, когда они наконец туда добирались, Шон убегал и бежал до тех пор, пока не падал от усталости. Но даже тогда поднимающийся внутри него экстаз заставлял его бежать дальше и смеяться. Этот отпуск будет отличным. Хорошая тарелка настоящего андалусского гаспачо, потом поджаренная на углях свежевыловленная рыба и прекрасный сон, после которого отдохнувший и полный сил Шон будет готов к экскурсии по маленьким затерянным храмам и высокогорным деревушкам.


Эти три девчонки были из Неймегена, и, к вящей радости Пастернака, у них было прекрасное чувство юмора. Две блондинки – Анке и Криста – были настоящими эмтивишными красотками, высокими и стройными, но не слишком на этом зацикленными. Их развеселило его шутливое представление.

– Леди, Доктор Приколист счастлив с вами познакомиться! Это я, Пастернак. Парень с широкой личностью.

Он им явно понравился, хотя они исподтишка посматривали и на остальную троицу. Ну да ладно. Третья девчонка, брюнетка Милли, была им просто очарована. У нее были круглое лицо, милое и большеглазое, и идеальная глянцевая прическа, из которой не выбивалось ни волоска, даже когда она смеялась. А смеялась она всему, что он говорил, и в ее языке поблескивал металлический шарик. И к тому же у нее была явная склонность к полноте. Прямое попадание в «яблочко»!

Они сидели в баре, выходящем на пляж, и потягивали коктейли ядовитых расцветок со сладострастными названиями.

Пастернак флиртовал с Милли.

– Могу ли я заинтересовать мадам медленным комфортным сексом?

– Только если сэр любит изобильные киски. Они битый час сравнивали свои татуировки и проколотые пупки, давая друг другу возможность поближе осмотреть товар. Поскольку Анке и Криста обшаривали томными взглядами плоский живот Мэтта, Пастернак догадался, что тому повезет раньше остальных. Сволочь! У него даже на ребрах мускулы.

Девчонки достали заранее свернутый конический косяк и раскурили его. Они говорили на почти идеальном калифорнийском английском, как и все североевропейцы. Криста вышучивала парней, с которыми они познакомились накануне, приводя примеры наиболее глупых способов знакомства, когда внезапно Пастернак, выкатив свое брюхо и почесываясь, на мощном ланкаширском диалекте выдал:

– Эта фсе пиво, бля! Фсе из-за гадского пива!

Секунду девчонки сидели молча, а потом просто покатились со смеху. Осмелев, он осмотрел их с головы до ног и на том же диалекте выдал тираду а-ля обдолбанный экстази рэйвер:

– Ну, блин, а? Знаете, что говорят о голландских дифченках, а? Эй! Они просто ррраз-ввв-ротницы, ррраз-в-задницы, а? Нет дыма без огня!

Том отвернулся, чтобы не смотреть в их сторону, а Майки спрятал пылающее лицо в ладонях. Пастернак подмигнул им.

– Ну так что, дифченки, вы трахаетесь или как?

Пока остальные хохотали, Криста бойко ответила:

– Конечно. Нам надо думать о своей репутации.

– Либеральные традиции Голландии в наших руках.

– И ртах.

Он поднял брови.

– Так вы глотаете или сплевываете? Анке уселась на одно его колено, а Криста на другое, Милли начала гладить его волосы, и все трое защебетали голосками Барби:

– Конечно же, дома, в Неймегене, мы глотаем каждый раз, то есть три-четыре раза за ночь.

– Ага, это обычное дело.

– А я пять-шесть раз.

– А я по выходным окучиваю по десять парней каждую ночь…

– Ага. Самое малое. Бывает и двенадцать… Обнаружив, что их моралистские позиции абсолютно не в тему, Том и Майки присоединились к веселью. Мэтт все это время просто сидел и улыбался. Пастернак снова заговорил обычным голосом, наклонившись к ним поближе:

– А вот скажите мне, девчонки, просто так, для порядка – потому что у меня ОГРОМНЫЙ хер и для меня нет никакой разницы, но все же… размер имеет значение?

Девчонки спрыгнули с его коленей и притворились, будто собираются стащить с него шорты. Они пробыли здесь уже неделю, но так и не успели загореть. Скорее, у них был всего лишь намек на загар.

Когда они возвращались к «Балкону», зазывалы из конкурирующих баров и клубов впаривали им флаеры, которые можно было обменять на выпивку или билеты на автобусы на их дискотеки.

Пастернак тут же вынюхал возможность халявы.

– Смотрите-ка! Клуб «Торро» – бесплатный вход до полуночи. Покупаешь один напиток – второй бесплатно, и бесплатная бутылка шампанского каждой компании из четырех человек! Ну а теперь – кто тут хотел толкаться в очереди на Ибице, чтобы заплатить тридцать пять фунтов и попасть в «Привилегию»?

Девчонки как-то сразу поскучнели.

– Знаете что, ребята, не стоит идти в этот клуб.

– Пойдемте в «Циклоп». Намного ближе и намного дешевле.

Пастернак выглядел обиженным.

– Но ведь свободный вход и бесплатный алкоголь. Какие проблемы?

– Надо было сначала спросить.

– Может, ребятам самим на все посмотреть?

– Точно. Пусть набираются опыта. Милли хохотнула.

– А знаете что? Пойдемте туда все вместе. Будет прикольно.

Пастернак почуял подвох.

– Так, подождите. В чем проблема-то?

– Да все нормально, Пасти. Просто это не совсем то, чего ты ожидаешь. Все клубы такого типа обещают халявный вход и выпивку, правильно? Но на самом деле им просто не заставить людей платить деньги. Они типа – как вы это говорите? Ну в общем, это такие места под открытым небом.

– Клево! Типа как «Космос»?

– Ничего подобного.

– Но там же халявная выпивка, черт возьми!

– Бесплатная выпивка? Убийство! Это такой розовый шнапс, да? Жуть! Невозможно пить! Полное убийство! Им только свиней поить…

Пастернак приподнял бровь, чем вызвал еще больше улыбок.

– И шампанское! Боже! Это даже не кава![5]

Пастернак одарил каждую извиняющимся взглядом.

– Девчонки. Кажется, вы чего-то не догоняете. Четыре парня с севера Англии на отдыхе в Испании. Нам нравится это дерьмо!

И снова троица из Неймегена расхохоталась и зааплодировала.

– Ты прав! Давайте сделаем это!

Милли наклонилась к Пастернаку и прошептала на ухо, лизнув мочку своим пирсингованным язычком:

– А знаешь, что значит название клуба «Торро»?

– Нет, мэм.

– Это значит бык.

– Фантастика!


За дни и недели до отпуска Хилари раз сто поклялась себе, что не поведется ни на один из его глупых ритуалов. Она привыкла к этому. Она умела просто притвориться, что ничего не замечает. Это был их шестой совместный отдых на Средиземноморье. Если добавить к этому два уикенда в Париже, неделю в Амстердаме и неделю в Антверпене, то получится, что они побывали в Европе десять раз. И только в двух случаях национальная кухня не произвела впечатления на Шона. Зато когда они вернулись с Крита, она будто жила с оливкой. Шон не ел ничего, кроме оливок. Свежие оливки с хлебом и рекой оливкового масла; оливки в лимонном соусе с чесноком и душистым перцем; оливки, лук и кебаб из баранины. В конце концов ее стали преследовать оливковые ночные кошмары – вони оливок с лимоном и петрушкой оказалось достаточно, чтобы однажды ночью проблеваться. А их возвращение из Дордоньи привело к периоду чесночных соусов. Его пальцы воняли чесноком и луком после каждого свидания с разделочной доской. В Амстердаме даже ее возможность отовариться в дьюти-фри он потратил на покупку голов заплесневелого сыра, который они, естественно, так и не съели.

А рестораны! Во Франции был такой унизительный случай, что он ее мучил до сих пор. Она и сейчас поеживалась, вспоминая этих гнусных мужиков-официантов, которые обращались с ними как с дерьмом. А Шон еще хотел им понравиться, позорясь своим ужасным французским. И он оставил им чаевые! Эти ублюдки игнорировали их и обслуживали из рук вон, и прикалывались между собой над убогой парочкой англичан, ковыряющихся в тарелках с дерьмом, а Шон еще и оставил им на чай] Это произошло в прошлом году. Пять лет назад ей, может, и понравились бы его попытки понять чужую культуру, но не теперь.

Она считала, что с годами это забудется. Уже почти два года у Хилари были свой успешный бизнес и другая жизнь, которая ей нравилась. Теперь Шон ее не так раздражал. Тем не менее от воспоминаний о том ресторане ее до сих пор мутило. Она не будет ничего говорить. Она не собирается все портить в первый же вечер. Но боже мой, как же непросто ей это дается! Ее муж просто чертов идиот!

Она буквально выходила из себя, сидя напротив своего мужа и наблюдая, как он добавляет щепотки твердого сыра, чеснока и сухариков в суп, довольно кивая. Этот фигов гурман подозрительно громко нахваливает остывший вонючий суп, типа он знает разницу, – и кто он есть? Незнакомец. Человек, которого она едва знает. Умелый в ласках и с отличным хером – уж этого-то не отнять, – а в остальном она не уверена. Ей было не с кем его сравнить. И вообще все это было так давно, что она и забыла.

– Так ты не возражаешь, если я посижу в машине, пока ты будешь гулять по городу? – Она заставила себя заговорить, пока антипатия не захлестнула ее полностью.

– Мне кажется, я должен обязательно прогуляться по городу – вдруг я сюда никогда не вернусь?

Бедняга. Так пытается быть очаровательным. Однако она начинала его ненавидеть все больше и больше. Все теплые чувства, которые она испытала к нему в аэропорту и в номере, исчезали с каждой шумно втянутой ложкой супа. Каждый хруст лука вызывал прилив ненависти и заставлял вспомнить еще больше позорных эпизодов. Он даже не умел водить машину. Пока она заполняла бланки в убогом офисе, удостоверяя свою личность, расплачиваясь и ожидая целую вечность, пока ей дадут ключи от раздолбанного «сеата», этот сорняк занимался единственным, что можно было ему доверить, – менял деньги. Без сомнения, он поперся в первый же банк через дорогу, не заморачиваясь насчет курса обмена на дисплее. Он был большим бесполезным идиотом.

– А что бы ты хотела на второе?

– Цыпленок выглядел нормально, – она не могла сдержаться. – Но трудно сказать наверняка.

Он выдал свою привычную ухмылочку.

– В каком смысле?

– В смысле, что наверняка это будет костлявый недоваренный цыпленок, розовый посередине, и, кроме того, мне бы хотелось камбалы.

– Слушай, это не Мексика. Мы находимся в одной из стран Евросоюза. Цыпленок будет что надо, если тебе его хочется.

Это тебе его хочется!

– Я хочу камбалу.

– Отличный выбор. Я тоже.

Усилием воли она заставила себя не кусать губу и выдавила улыбку. Это настроение пройдет. Это не его вина. Она не могла докопаться до первопричины и не собиралась этого делать. Все равно это окажется ничем.

– Ты не мог бы заказать мне попить? Просто минералки. Мне хотелось бы быть свежей для завтрашних занятий с моим ян перед отъездом в город.

И с чего это она оправдывается? Просто минералки. Она собиралась сама заказать воду без льда, но ей не хотелось выслушивать очередную лекцию от него.

– Uno cerveza е uno agua con gas, por favor. Gracias.[6]

– Большое или маленькое пиво, сэр?

– Er, grande. Большое. Благодарю вас.

– Значит, одно большое пиво и одну воду с газом. Хорошо.

Она безрадостно улыбнулась. Если раньше у нее было предчувствие, что этот отпуск изменит их жизнь, то теперь она окончательно в этом убедилась.

– Ну и как гаспачо?

– М-м-м. Просто супер.

– Хорошо.

Она тихо вздохнула и стала смотреть на море за его спиной.


Они были правы. Клуб «Торро» мало чем отличался от огороженной парковки без автомобилей, зато с баром в одном из углов. Хотя ребятам это место понравилось с первого взгляда. Прежде всего, там не было такого соперничества, всех этих шаек, которые подпирают стенки и отпускают комментарии по поводу танцующих, как это было дома. Здесь не было скрытой агрессии, модников-снобов. Большинство из присутствующих сразу же начинали танцевать, даже не зарядившись предварительно алкоголем и не обращая внимания на то, какая музыка играет. Это был раздолбайский, непретенциозный клубешник, где толпа с одинаковым восторгом приветствовала как Джорджа Майкла, так и Пита Хеллера и под любую музыку плясала одинаково плохо.

Пастернак вызвал восторг Анке и Кристы, когда, сняв рубашку и прыгая по танцполу, тряс сиськами и щипал себя за соски. Милли наблюдала за ними из бара. Только Мэтт заметил, как она выскользнула в боковой выход, но тут же подумал, что если бы она уходила с концами, то предупредила бы своих подруг и попрощалась с ними. Может, у нее разболелась голова, или она просто устала и решила не портить отдых остальным.

Когда толпа на танцполе совсем раздухарилась, он потерял своих из виду. Одному танцевать было невесело. Нет, конечно, можно было, но вместе веселее. Рядом с ним оказалась невысокая девчонка с вытатуированной на плече розой. Она глянула на него и улыбнулась. Мэтт ответил улыбкой. Теперь ему было видно неистово целующихся Тома и Майки с Анке и Кристой в центре всего веселья. И Пастернак был там! Он что-то втолковывал диджею, довольно кивая и наклонившись поближе, чтобы его поняли. Он заказывал диджею свой фирменный танец. Диджей качал головой и пожимал плечами. Мэтт посмеялся про себя. Пастернак, яростно жестикулируя, сделал еще одну попытку, и наконец до диджея дошло. Он притянул Пастернака за рубашку и сказал ему что-то на ухо. Пастернак просиял и показал ему оба больших пальца.

Спустя пять минут счастливый Пастернак вел весь клуб гусеницей за собой, радостно скача из стороны в сторону под «Лас Пальмас возвращается». Не было человека счастливее великого вожака Пастернака, этого монстра вечеринок.

Идущий в конце «паровозика» Мэтт почувствовал, как его яйца сильно сжала девушка с татуировкой. Он подумал – а почему бы и нет? У других же получалось.


Шон слышал какие-то звуки вокруг, но от пива, жары и долгого подъема по ступеням он совсем обмяк. Хотя теперь он чувствовал себя так, будто в одно ухо ему воткнули канализационную трубу, а из другого вытащили. Звуки льющейся воды были такими оглушительными, что он было подумал, не взорвался ли водопровод. Он сел и прислушался, пытаясь определить источник звука. Это наверху. Кто-то спустил воду, и она прошла по сливу прямо через стену комнаты Шона. Ублюдки! У них что, вообще нет никакой совести?

Явно нет. Спустя мгновение душераздирающий скрежет прополз по потолку. Хуже, чем гвоздем по грифельной доске. Он заткнул уши, отказываясь верить в происходящее. Наверху вытаскивали стол и стулья на веранду, кажется, собираясь продолжить веселье. Может, они просто не знают, что под ними, на первом этаже, тоже кто-то живет? А может, им просто насрать.

Он пару раз кашлянул, чтобы они знали, что разбудили человека. Вообще-то ему следовало бы просто подняться наверх и сказать им, чтобы вели себя потише, – но именно так и начинаются драки. А если эти ребята действительно набрались, то с ними вообще не имело смысла спорить. Нет, ну какие эгоистичные ублюдки! Он бы никогда так не поступил с соседями. Никогда.

И какая жара! Боже! Теперь он полностью проснулся, протрезвев и ощутив жар ночи. Воздуха не было, была только плотная, душная, темная жара Хилари, панически боявшаяся насекомых, попросила его закрыть окна, побрызгавшись предварительно репеллентом. Теперь он мог плюнуть на это и открыть все шлюзы, но это было бессмысленно. Дышать все равно было нечем.

Он слышал каждое слово разговора наверху. Парни были поглощены тем, что Шон понимал как «трепотню». Девчонки поддерживали их глупые ремарки о еде, испанцах, валюте. Они говорили на якобы лондонском диалекте, хотя их выдавала некоторая провинциальность. Брекнелл или что-то около – настоящие гопники и кретины.

– Я вот что хачу знать – пачиму столька этих йобаных писет в адном фунте? А? На хера мне триста сраных писет, бля? Хер прассышь, кароче.

Девчонки захихикали. Включился другой тупой голос:

– Точно! Ани, бля, далжны замутить новую валюту специально для нас. На хер фсе эти франки и писеты и прочийу фигню! Адна фигня равна аднаму фунту, и фсе дела нах! Как два пальца!

Девчонки снова засмеялись, хотя на этот раз с меньшим энтузиазмом. Наверное, они уже устали ждать, когда кто-нибудь из мужиков начнет наконец к ним приставать. Им не терпелось приступить к своим курортным романам. Шону стало обидно, что у них будет секс, а у него нет. Даже самые примитивные существа имеют право на секс.

Голый и мокрый от пота, Шон прошел к двери в надежде на хотя бы маленький ветерок. Он подумал о спящей Хилари. Сегодня днем две девчонки в бассейне всеми силами старались привлечь его внимание. Им было по семнадцать-восемнадцать лет, не больше, однако на их ляжках уже был целлюлит, а животы отвисли от плохого питания, алкоголя или после родов. Он сравнил их фигуры с мальчишеской фигуркой Хилари, без малейших признаков старения, и снова почувствовал желание. Может, ему удастся завести ее во сне. Он вернулся в комнату и лег рядом с ней. Провел кончиком языка по ее спине. Она слегка поежилась и придвинулась к нему, но он не мог продолжать. Это неправильно. К тому же репеллент на ее коже был на вкус как пестицид. Он снова встал, небольшой сквознячок от двери давал незначительное облегчение. Он попил немного воды, чтобы смыть вкус репеллента. Походил по комнате, проклиная ублюдков наверху и думая о том, как бы их достать в отместку. Потому что он собирался это сделать. Они были грубыми, наглыми, шумными и эгоистичными, и у них были идиотские имена. Шон твердо решил им отплатить той же монетой.


Совсем один в своем номере, разгоряченный, голый, разбитый, но не в состоянии уснуть из-за вихря мыслей, Пастернак лежал в своей постели, и соль от его слез смешивалась с солью его пота.


Хилари то засыпала, то просыпалась. Шум наверху снова разбудил ее, и она слышала, как ходит по комнате Шон. Она ощутила приятный холодок, когда он открыл дверь, прежде чем душный покров опустился снова. Он вернулся в постель и придвинулся к ней, мучительно сладко задев локтем ее сосок. Она почувствовала, как его язык лизнул ее спину, и постаралась расслабиться, чтобы якобы не участвовать во всем этом. Она представляла его член, совсем рядом, встающим в полную силу. Она напряглась, почувствовав, как внутри нее становится мокро, ожидая, что он войдет в нее глубоко-глубоко, как всегда, и принесет ей облегчение. Она была готова, но Шон отвернулся. Вылез и прошел к холодильнику, а потом сплюнул что-то в раковину. Хилари лежала с открытыми глазами, уставившись в пустоту. Что же ей делать? Господи, ну что же ей делать?

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Ничего. Она будет заниматься тем же, чем занималась весь последний год или больше, то есть ничем. Надо быть готовой, но ничего не делать. Быть готовой ко всему, что может прийти. Готовой к каждому моменту, к следующему эпизоду ее жизни, к новому дню и ее обязательным девяноста минутам сосредоточения наедине со своим ян. Она уже выбрала себе место у бассейна, со стороны восхода, где через час с небольшим появится бледное солнце.

Шон все еще спал. Бесконечно счастливая, даже возбужденная, она выскочила из постели с легкостью балерины и пробежала на цыпочках к холодильнику, чтобы сделать живительный глоток воды. Даже несмотря на тренированные руки и естественную силу тела, ей пришлось напрячься, маневрируя пятилитровой бутылью воды, которую Шон притащил из киоска прошлой ночью. Замечтавшись, она все крутила и крутила пробку в пальцах, глядя на спящего мужа. И снова ее захлестнула жалость к этому человеку. Она сделала еще один глоток, пролив больше, чем выпив, а затем захлопнула дверь спальни ногой.

Несмотря на закрытые шторы, Хилари ощущала красоту утра снаружи. Отдернув занавески и поборовшись с жалюзи, она моментально ослепла от яркого белого света. Гнезда квартир и вилл внизу продолжали спать, хотя температура воздуха уже поползла вверх. Прикрыв глаза рукой, она вышла на балкон снять с веревки свой купальник.


Смех проник в его сознание минуту или час назад, выуживая его из сна, хотя разбудили его все же чьи-то руки, гладившие его. Кто-то щупал его задницу, потом еще одна рука залезла под него и стиснула яйца. Мэтт дернулся, рефлекторно озираясь и соображая, где он находится. Три девчонки отскочили от кровати. Три пары глаз рассматривали его прибор, три руки прыгнули ко ртам, подавляя смешки.

– Я ж тебе говорила, что он офигенный!

– Везучая сучка!

– Дай мне его попользовать!

– Иди в жопу! Он мой – правда, Мэтти?

– Классно трахается?

– Да он мне всю жопу яйцами отбил! Три раза, да, Мэтт? Охренеть!

Она закатила глаза.

– Никогда ничего подобного со мной не было! Он просто животное! Всю ночь меня дрючил!

– Вот сучка, а!

– Да ладно, вот же он! Сомневаюсь, что он откажется потрахаться втроем!

– Вчетвером, ты!

– Ага. Если только в нем хоть капля спермы осталась! Я его всего выдоила, точняк!

Они снова расхохотались. Если бы Мэтту хотелось или он чувствовал себя обязанным, то он бы расслабился и отдался этим жадным девкам. Однако сильнее всего была охватившая его тоска. Он оглядел их – просто три девчонки, повеселившиеся как следует, – и не почувствовал ничего, кроме сожаления. Он жалел их и себя тоже.

– Слушайте, давайте увидимся сегодня вечером, ладно?

Он встал и прикрылся, пока искал джинсы. Похлопав по карману, изобразил на лице облегчение.

– Ребята меня убьют! У меня же ключи от номера, а? Хрен знает, где этим беднягам пришлось ночевать. Они меня прикончат. Надо валить.

Кое-как преодолев заслон объятий и «нормально, чтоб с языком и все такое» поцелуев, Мэтт выскочил и сбежал вниз по холму, понятия не имея, где находится. Ноги несли его сами собой. Он отлично знал, в чем дело. У него такого было предостаточно, и каждая новая связь казалась еще более бессмысленной, чем предыдущая.

А проблема была в том, что он никак не мог влюбиться. Он вполне мог трахаться, и он это делал с бесчисленным количеством безымянных девушек и женщин, но его никогда не цепляло. Он дергался и пихал, они стонали и корчились, но его там вроде как и не было. Он был участником, который не чувствовал ничего. Как бы он ни пытался, что бы он ни пытался и с кем бы он ни пытался, он так никогда и не смог почувствовать того, что он чувствовал с Амандой. Не только в тот первый обалденный раз, но все последующие разы тоже – когда они прятались в кустах или в старом амбаре или когда он тайком пробирался к ней в комнату и они прижимались друг к другу, возбужденные опасностью разоблачения. Как же ему нравилось просто лежать рядом с ней и бесконечно гладить ее прекрасные волосы. Он пытался найти этому объяснение, рассмотрев со всех сторон, но так и не смог, просто не смог понять ее, не говоря уже о том, чтобы забыть. Он погиб. И не было никого, кому он мог бы признаться. Единственным человеком, кому он об этом семь лет назад рассказал, был Пастернак. Судя по отклику, он мог с таким же успехом исповедаться священнику. Он был одинок.


Пастернак слонялся по квартире; мозги пульсировали, глаза лезли на лоб, память медленно, очень медленно возвращалась. Он что, действительно водил хороводы в том клубе? Неужели он протопал весь обратный путь пешком, швыряя по пути камнями в машины, которые не желали его подводить? Действительно ли он был удивлен тем, что все, кроме него, ушли с девчонками? В некотором роде это было благословение. Они должны быть счастливы. Это снимает камень с его души. Для первой ночи трое из четырех – неплохой результат. Совсем неплохой. Ребята будут довольны, если они вообще вернутся.

Он порылся в записанных для этой поездки на кассеты сборниках музыки – сволочи, для них же старался! – и нашел нужную. «Отпуск № 5». Каким же глупым салагой он был – потратил на эти записи столько времени, так радовался им. Каждый из записанных треков порождал фантазии на тему «как мы оттянемся в отпуске». В этих фантазиях Пастернак всегда был в центре веселья – нужный и, возможно, даже желанный. Кто знает? Солнце производит странное действие на людей.

Заиграла песня «ORB» «Маленькие пушистые облака». Он вздохнул и прошаркал к балкону. Море выглядело супер. Он мог бы убить полдня на прогулку по берегу, мог поваляться на солнышке и поплавать. Может, он сбросит вес. Он схватил себя за сало на брюхе и снова застонал. Это все чертово пиво!

Трое из их четверки отоварились в первый же вечер. Даже если они пробудут здесь месяц, счет останется тем же. Рядом с именем Пастернака будет красоваться круглый ноль. Он толстяк. Его никто никогда не захочет.


С каждым шагом Шону все легче и легче было ориентироваться. Налево внизу, рядом с рынком, рыбаки о чем-то спорили, шлепая друг друга мозолистыми ладонями. Двое из них присматривали за костерком, тыча веточками в коптящегося на вертеле леща, подставляя сочную мякоть под струи дыма. Шон остановился и глубоко вздохнул, вбирая в себя разлитую вокруг благодать. Он наблюдал, как встает за Сьерра-Альмихара жидкое солнце, чей медленный восход предупреждал грядущую жару.

Осознавая, как мало ему осталось от прохладного утра, Шон поспешил вперед по тропе вдоль берега мимо обсерватории и наверх по грубо высеченным ступеням, в сторону городка. Он хотел вернуться в свой номер к девяти. Если повезет и машина приедет вовремя, то они будут в горах прежде, чем солнце начнет жарить. И если все пойдет хорошо, к десяти часам они уже устроятся в тени старого апельсинового дерева и будут вдыхать его аромат, есть свежие, горячие пышные булочки, капая себе на руки маслом и попивая местный эспрессо. Он облизнулся. Это просто рай.


Мэтт был как в гипнозе. Разгоряченный, липкий и необычайно злой из-за долгих бестолковых блужданий, он наконец обнаружил знакомый знак и потащился по пыльной дороге к курорту. Ему нужно было всего только пройти через бар мимо бассейна, свернуть направо, принять душ – и тогда он будет на пути к выздоровлению. Он радовался от одной мысли о прохладе душа, смывающего остатки вчерашней ночи.

Толкнув ворота, он чуть было не засвистел и в этот момент увидел ее. Он был потрясен. Прямо перед ним, на краю бассейна, потерявшись в мыслях и движениях, женщина в одних плавочках скользила сквозь серии сложных, текучих па. Каждая часть ее тела находилась в движении – запястья, ягодицы, пальцы, – и каждая последовательность упражнений казалась логичной, будто рассказывала какую-то историю. Мэтт тихонько сел, чтобы понаблюдать. Грациозно и сосредоточенно она хлестнула себя по колену, затем подняла его к подбородку, стоя абсолютно спокойно на другой ноге, при этом ее руки были под прямым углом к земле. Она медленно опустила ногу, легко взмахнула руками и протанцевала по краю бассейна. Это был балет без музыки, поэзия в движении. Она наклонилась на минуту, повернулась и потянулась за полотенцем. Только теперь он узнал ее – женщина из автобуса.

Она не видела его. Ему хотелось зааплодировать, но это было бы навязчиво. Женщина пошла к душевым кабинкам на дальней стороне бассейна, и когда она шагнула под прохладные струи, Мэтт отправился к себе в комнату.


Он редко видел Пастернака таким довольным. Розовое лицо толстяка буквально светилось.

– Мэтт, любовь моя! Аллилуйя! Где ты шлялся? Расскажи мне все! Меня оставили наедине с самим собой как распоследнего жалкого неудачника, каким я несомненно и являюсь.

Пастернак выдержал паузу и внимательно посмотрел на друга.

– Так ты трахнул ее?

– Не-а.

– Почему? Да что с тобой, чувак? Она просто текла!

– Я знаю.

– Ну и?

– Она меня не вставила.

Пастернак посмотрел на него еще внимательнее и решил рискнуть:

– А может, у тебя просто не встал?

– И это тоже.

– Когда я расскажу об этом остальным, они тебя растерзают!

Мэтт улыбнулся.

– Слушай, сделай мне одолжение, а. Вообще-то обычно мне по барабану, но мы ведь на отдыхе, да? Последнее, чего мне хочется, так это чтобы меня доставала эта парочка.

Пастернак был само сочувствие и такт. Он похлопал друга по плечу.

– Конечно, старик. Без проблем. – Он слегка сжал плечо Мэтта. – Со всеми может случиться.

Мэтт поспешил в душ, чтобы скрыть свою радость под его бурлящими струями.

Он уже давно знал, что, если гадость может случиться – она случается. Он должен был понять это еще в банке. Как только открылись двери, он вошел и сказал кассиру в окошке обмена валюты: «Hola!». Кассир, в старой трикотажной рубашке, с аккуратно уложенными седыми волосами, даже не поднял глаза. С черепашьей скоростью он уселся в кресло и начал дотошно считать и выписывать курсы валют, делая пометки на маленькой бумажке. Шон не собирался наблюдать за его работой, хотя у него был запас времени в пятнадцать минут. Банковский служащий продолжал работать, не обращая внимания на Шона. Другие люди заходили в банк, и испанцы весело их обслуживали. Шон проверил, к тому ли окошку он стоит. Потом кашлянул, потоптался, погипнотизировал служащего взглядом и в конце концов начал раздражаться. Что за дела? Может, этому мужику не нравились розовые англичане с их пивными животами, плачущими сопливыми ублюдками в рюкзаках и доходами за вычетом налогов? Справедливо, но работа есть работа. Тем более можно ведь отличить вежливого, терпеливого и приветливого Шона, который пользовался местным отделением банка, от грубиянов-туристов, нажирающихся до блевотины? Он подумал, что у парня был плохой день, и решил не усугублять его настроения.

Наконец, по прошествии вечности, мужик поднял голову и гавкнул:

– Si?

Шон подпрыгнул к окошку и начал излагать свою просьбу по-испански. Кассир жестом оборвал его и выхватил у него из рук паспорт и дорожные чеки. Посмотрев наконец ему в глаза, с видом учителя, объясняющего примитивные вещи тупому ученику, кассир пролопотал на быстром испанском, что Шон не перерегистрировал чеки. Он отправился к телефону, и Шону пришлось ждать еще пятнадцать минут, прежде чем он снова вернулся. Подмышки Шона взмокли от едкого пота, подошвы ног скользили в сандалиях. Кассир выложил несколько купюр, горстку монет и паспорт Шона и сразу же начал смотреть через его плечо. Улыбающийся имбецил-англичанин был следующим в очереди, и явно не последним.

Дальше пошло еще хуже.

– Где тебя черти носили?

– Банк не открывался до девяти.

– Я думала, в Испании они открываются в половине восьмого?

– Это был технический перерыв.

– Так я и поверила!

Он проигнорировал это.

– Что за машина?

– Невидимка.

– Чего?

– Они нас надули. Мы у них в компьютере на очереди только на три дня с завтрашнего утра. Что в общем-то даже и неплохо…

– Правда?

– Правда… У нас будет возможность позагорать, затем у нас будет машина на пару дней, затем мы снова поработаем над загаром, не особенно напрягаясь.

– Да меня как-то не особо волнует загар.

– Зато меня волнует.

– Без проблем. Тогда сегодня просто расслабляемся?

– А ты как думал? – Она стояла и разглядывала его с нескрываемой злостью. – Да посмотри на себя! На кой черт тебе загар? Ты с апреля торчал в саду на воздухе, ни черта не делал!

– Ой, началось! Ну давай. Поговорим об этом!

– О чем?

– Ты поняла!

Она закатила глаза к потолку.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь! – Она прекрасно знала, о чем речь.

– Тогда, наверное, мне самому надо это сделать, не так ли? Сэкономит нам время.

Он заговорил тоненьким, писклявым голоском, передразнивая ее:

– Тебе повезло, что ты вообще поехал отдыхать в этом году! Мы бы здесь не были, если бы рассчитывали только на твои заработки…

– Я никогда ничего подобного не говорила!

– Тебе и не нужно об этом говорить!

– Ты параноик!

– ОСТАВЬ МЕНЯ В ПОКОЕ! – Он сел и опустил голову, тяжело дыша.

Она посмотрела на него с притворным испугом, понимая, что выиграла этот раунд.

– Лучше дай мне каких-нибудь денег.

Он швырнул пластиковый кошелек через всю комнату. Она внимательно изучила банковский чек. Она не могла позволить Шону так легко отделаться. Ей хотелось повернуть нож в ране.

– Только 239? Да в гостинице меняют по 243. И комиссионные у них всего 300. Итак, результаты твоей двухчасовой поездки в город, труженик ты наш, показывают, что тебя кинули. Снова. Как неожиданно.

Она спокойно вышла, закрыв за собой дверь. Шон рухнул на софу. Он был большой мальчик. Многие годы он получал от жизни пинки и не страдал наивностью. Но это было уже слишком. Ниже пояса. Он не мог этого переварить и уже начинал думать, что спасти его может только чудо. Наверху кто-то блевал. Это все решило. Он знал, что делать дальше.

* * *
– Эй, да ладно тебе, Мэтт! Не будь педиком! Какая разница, выпьем мы пива сейчас или позже?

– Да пей ты, ради бога, Пасти. Мне просто сейчас не хочется. Шел бы ты, а? После шести и выпьем.

– После ШЕСТИ? Да это же черт знает когда! Это просто по-пидорски!

– Я тебя не держу.

– Да ладно! Ты же знаешь, что я не буду пить один. Ну пойдем пропустим по кружечке?

– В шесть.

– В шесть! Да какая разница, выпьем мы сейчас или в шесть?

Мэтт посмотрел на своего грудастого приятеля. Тот уже порозовел на солнце.

– Сиськи.


Шон задержал дыхание. Группа пенсионеров совершала самоубийственный переход через оживленную проезжую часть. Держась за руки и сомкнув ряды, они шли с остервенелыми лицами, на которых читалось: «Мы сделаем это, мы перейдем через все четыре ряда бешенного трафика здесь и сейчас!»

Безумное выражение их лиц будто служило им заслоном. Машины резко тормозили и сворачивали, огибая их, так что старые дьяволы вошли в двери отеля в полном составе, без потерь, но все еще держась за руки с мрачными решительными физиономиями. Шон постоял у поворота снаружи Думайа, пока движение не стихло, поражаясь несокрушимой вере стариков и их наплевательству на опасность дороги.

Он все еще находился в хорошем настроении и хихикал про себя по пути из супермаркета. Тяжелые сумки, бившие его по голеням, придавали уверенности в успехе предстоящей хохмы. Для себя он тоже кое-что прикупил – оливки, инжир, большущие томаты. Еще он купил корнишонов и ветчины, немного голубого андалузского сыра и литр свежего апельсинового сока, который выжили прямо в бутылку в его присутствии.

Он прихватил упаковку «Крузкампо»,[7] чтобы остудить его в холодильнике, и симпатичную белую риоху. Он намеревался быстро и эффективно сделать дело, а потом обосноваться на балконе, впитывать солнце, поедать местные деликатесы и слушать, что творится наверху.

Зайдя в номер, он выгрузил все, кроме банок, в холодильник. Потом обвязал пакет бельевой веревкой. Теперь он немного нервничал, но его решимость не пропала. Вытащив столик на балкон, он залез на него и выпрямился. С его ростом и длинными руками он легко забрался на верхний балкон, почти не производя шума. Дверь патио была широко открыта, оттуда доносился мощный храп. Он проверил часы. Почти час дня. Он нагнулся и потянул за веревку, к которой был привязан один из пакетов. Подняв пакет до нужной высоты, Шон перегнулся через перила балюстрады и достал его.

Быстренько отвязав пакет, он достал банки клубничного джема и меда и размазал их содержимое по всем поверхностям, до которых мог дотянуться. Согнутыми пополам открытками, специально купленными для этого у стойки портье, он полностью вымазал пол балкона. Досталось и стеклам дверей патио, столику и части стены номера. Уже начали появляться жужжащие насекомые. Пора сваливать. Он бросил уличающие его открытки в пакет и скинул его вниз, на свой балкон. Стараясь не оставлять следов и улик, он обвязался веревкой и уже собирался спуститься в свою комнату, когда заметил девушку. Одна из гидов в голубой униформе – слава богу, что она не из «Санфлайта» – стояла на ступеньках рядом с их апартаментами и смотрела прямо на него. Или нет? Нет – она разговаривала по мобильному телефону.

Во всяком случае, что бы она там ни делала, она не двигалась. Тем временем под ногами Шона орды могучих муравьев начали свой марш по озеру из джема, произведенного в странах Евросоюза, которое прилегало к границам их обитания. Шон никогда не видел таких муравьев – они были наглыми и свирепыми, точь-в-точь как на этикетке дихлофоса. И это было еще далеко не все. Все виды жужжащих, трещащих и шуршащих чудовищ начали подтягиваться на этот балкон. Некоторые из них были размером с детский кулак, их зеленые крылья яростно свистели, словно лезвия клинка. Оставаться здесь дальше было нельзя. Стараясь не привлекать внимания гида, будто перелезать по веревке с одного балкона на другой было самым нормальным делом в жаркий полдень на испанском курорте, Шон изготовился и прыгнул, приземлившись на край стола. Отряхнув ладони, он быстро сдвинул стол на обычное место, перевесил веревку и зашел внутрь вымыть руки. Когда он вышел на балкон с бутылкой пива и тарелкой оливок, девушки уже не было.

* * *
Мэтту не терпелось поговорить с ней о той чудесной гимнастике, свидетелем которой он стал в то утро. Его гипнотизировала сама мысль об этом. Но что он мог ей сказать? Как он мог сунуться с таким вопросом к женщине – не девочке, – которая наверняка здесь со своим парнем и которая разгуливает топлесс, когда вокруг бегает куча детей? Он не мог. Он перебрал все возможные варианты знакомства, но каждый из них был дешевой трепотней. Ему просто нужно набраться терпения, а возможность рано или поздно представится сама собой.


Пастернак снова прыгнул в бассейн, разметав всех на своем пути, пытаясь дышать в ровном ритме.

– Вдоххх, выдоххх, вдоххх, выдоххх.

Мэтт был прав. Он позорил себя. Ему должно быть стыдно даже снимать рубашку, не говоря о том, чтобы размахивать ею и делать из себя посмешище. С него хватит. Тут он представил, как будет показывать фотографии «до» и «после» своим детям, которые будут удивляться и не верить. С этого дня Пастернак начинает борьбу.

– Вввдоххх, выдоххх. Бля! Тяжеловато.

– Ввдоххх, выдоххх. Господи Иисусе!

– Вдоххх, выдоххх, вдоххх, выдоххх, тоо-онкий, тооолстый. О-о-ох! К черту! Ты толстяк, а потому иди и выпей пивка!

И он пошел и выпил. Несколько.


– ЕБТВАЮ!

На осознание всего ужаса ушла пара минут.

– АОООХХ! А-А-А-А-А! ГРАНТ! ДАРРЕН! ПРОСЫПАЙТЕСЬ, УРОДЫ! НА НАС НАПАЛИ! ЭТО… ПРОСТО НАШЕСТВИЕ!

Приглушенные ругательства.

– НЕТ, ЭТО ВЫ ИДИТЕ НА ХЕР, ПАРА ГРЯЗНЫХ УРОДОВ! ЭТО ВЫ ТУТ ПИРОВАЛИ СЕГОДНЯ В ТРИ ЧАСА НОЧИ!

Опять приглушенные ругательства, затем другой голос:

– Это не мы! Это они на твою блевотину слетелись, тошнот!

Шон поднял бутылку пива и поздравил себя. Сверху раздавались звуки, будто обитатели, как домохозяйка в мультфильме «Том и Джерри», повскакивали с ногами на кресла, тупо отмахиваясь от любого приближающегося объекта. Хороший будет урок ублюдкам. А каков лексикон! Эти ребята точно не джентльмены.

* * *
Хилари выпрямилась и потянулась. Журналисты могут стращать сколько угодно, но нет на свете ничего лучше солнечных лучей, ласкающих кожу. Когда ее внутренняя батарейка заряжалась солнцем, она всегда чувствовала себя прекрасно. Весь сегодняшний день она блаженно дрейфовала между сном и явью, забыв даже о Бекки и спа-салоне. Солнце расслабляло ее, унося все заботы. Ей стало интересно, куда делся Шон. Она вела себя с ним достаточно жестко, возможно, даже чересчур, но, черт возьми, если бы она за себя не постояла у нее не было бы такого чудесного дня, когда можно просто валяться у бассейна. Он никогда не позволил бы потерять впустую такой прекрасный день такого прекрасного отпуска. С ним было нелегко – громадье планов, бессмысленные метания, которые ни к чему не приводят…

Да они бы вообще никогда не оказались на этом курорте, если бы это от него зависело. Скорей уж на маленькой вилле или в хижине пастуха. Главное, чтобы там не было ни электричества, ни удобств и чтобы было максимально непрактично, некомфортно и недоступно – тогда он будет счастлив, как дитя.

Бедняга Шон. Ну и ладно. Он уже давно нарывался. Так что никакой вины.

Она подняла очки на макушку, прихватив волосы, и огляделась. И сразу же поймала взгляд того красавчика из автобуса. Тогда он сидел на несколько рядов позади, и она сразу же отметила его, едва они зашли в автобус. Он был совсем юным, не больше восемнадцати, но выглядел потрясающе. Он напомнил ей четвертое-пятое поколение африканцев, которое можно увидеть только в Ливерпуле или Кардиффе, или в портах, где смешение культур продолжалось столетиями. У него была светло-коричневая кожа, лишь чуточку смуглая, с несколькими веснушками, такими редкими и разбросанными, будто он их нарисовал сам.

Казалось, он так и светился природным здоровьем и наивностью. Уголки его широких губ изгибались чуть кверху, отчего на лице блуждала постоянная легкая улыбка. Короткие волосы буйно курчавились, но самое сильное впечатление производили его глаза. Яркие и живые, они поразили ее глубиной и чувственностью. Они были похожи на глаза попавшего в западню животного, прекрасного и благородного даже в страдании. В них прочитывалось желание быть любимым и ожидание понимания.

Этот парень ищет понимания, подумалось ей.

Она выдержала его странный взгляд и сделала единственное, что пришло ей в голову, – улыбнулась. Он чуть заметно покраснел и отвернулся, бессознательно теребя ухо, но тут же отважился еще на один взгляд и улыбнулся в ответ. Хилари ошеломило головокружительное воздействие этой полной надежды, робкой улыбки. Сердце ушло в пятки. Парень поднялся. Он шел к ней! В низу живота стало приятно покалывать. Он пробирался к ней, как большая гибкая кошка, слегка сутулясь, будто стесняясь своего роста. Она изо всех сил старалась держать себя в руках, подавляя странную дрожь. Это было просто… глупо! Она прикрыла грудь, подтянув к себе колени и обхватив их руками. Когда он подошел поближе, она заговорила чужим нейтрально-дружелюбным тоном:

– Привет. Ты летел с нами, да?

Она была довольна, что сумела собраться и взять ситуацию под контроль, ничем себя не выдав.

– Я наблюдал за вами сегодня утром. Ну, я…

Он тряхнул головой, осознав, что дал маху, и так трогательно смутился, что ей захотелось вскочить и поцеловать его. Он присел напротив, чтобы ей не приходилось смотреть на него против солнца.

– Я возвращался утром из клуба…

Он был так близко, что их колени почти касались.

– Клубы здесь поздно закрываются, – с упреком сказала она, снова удивившись, что чувствует себя вправе упрекать. Он, правда, этого не заметил. Наверное, подумал, что она просто клевая взрослая телка.

– Вообще-то да, – он словно замечтался. Или, может, он туповат и пытается собраться с мыслями? – Я тут наблюдал за, э-э-э, вашими занятиями. Это было потрясающе. Ну, вот я и хотел поинтересоваться, что это было такое? Что-то типа боевых искусств?

Ее поражение было сокрушительным. Она его вообще не интересовала. И с чего бы? Ты просто дура, Хилари! Очнись! Только вчера она лежала здесь и слушала, как женщины, молодые и не очень, шепчутся, обсуждая волосы Шона, его мускулы, его член. Каждая женщина у бассейна хотела ее мужика, и вот она сама лелеет те же фантазии о мальчике. Возможно, виноваты солнце или сегодняшняя утренняя ссора, хотя в любом случае это было безумие. Перед ней сидел мальчишка. Любопытный подросток, которому хотелось узнать побольше о ее методике – и все.

– М-м-м. Это называется классический ян.

Она сознательно говорила как училка. Да и как она себе это вообще представляла? Заманить его в номер, пока Шон будет спать? Или пнуть мужа и сказать: «Сделай одолжение, свали погулять, хорошо? Я тут собираюсь трахнуть этого мальчишечку».

Она сделал глубокий вдох, успокаиваясь.

– Это форма тай-чи. Тай-чи-чуань, если быть точнее.

Паренек смущенно кивнул. Он был просто прелесть. Хилари чувствовала себя ужасно, страстно желая поцеловать его и в то же время понимая, что это… неправильно.

– А можно… Ну, этому вообще, наверное, нельзя научиться, да?

Она почувствовала огромное облегчение. Усилием воли она оторвалась от фантазий в духе журнала «Джеки» и увидела впереди сияющие дали. Она поможет этому парнишке.

– Научиться? Конечно же, этому можно научиться! – засмеялась она. Он смотрел ей прямо в рот и улыбался вместе с ней. – А как, по-твоему, люди вроде меня к этому пришли?

Он улыбнулся и пожал плечами.

– А вы бы могли – черт, вы же в отпуске. Извините.

– Что?

Он порывисто вздохнул.

– А можно просто посмотреть? Вы скажите, если нельзя. Но мне очень понравилось то, что вы делали утром. Если бы я мог просто смотреть, то, наверное, что-нибудь ухватил из этого.

Она нашла его руку и сжала ее, проникновенно улыбнувшись.

– Я бы очень хотела показать тебе. Он засиял.

– Правда?

– Правда Искусство существует для стольких людей, сколько захочет его изучать.

Он с серьезным видом кивнул.

– Но это дисциплина. Ты должен будешь смотреть, слушать и учиться с самых азов. Это нелегко. И тебе нужно будет рано вставать.

– И насколько рано?

– В семь. Когда солнце покажется из-за этих гор.

Она указала на размытые очертания гор, чувствуя себя киношным сэнсэем.

Мальчик пружиняще вскочил на ноги.

– Я поставлю будильник!

Он улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой и ушел. Хилари смотрела ему вслед. Она даже не спросила, как его зовут.


– Думаешь, мы когда-нибудь еще увидим этих двоих?

– Они должны вернуться хотя бы трусы переодеть.

– Похоже на то, что они уже здесь побывали. Думаешь, они оставили бы записку, а?

– М-м-м.

– Вот ублюдки, да? В первую же ночь отоварились.

– Ну и ладно. Хоть заткнутся.

– И тебе не обидно?

– Да нет, не особенно. Если такое происходит и все нормально, тогда это круто. Но я не буду считать отпуск дерьмовым, если никого не склею.

– Офигеть! Но я-то буду! Это будет катастрофа! Если я не трахнусь здесь, то я, наверное, никогда не трахнусь.

– Найдешь кого-нибудь.

– Точно!

– Ты обязательно познакомишься с кем-нибудь. Ты ведь у нас огромная личность!

Он ухмыльнулся своему толстому дружку и увернулся от брошенной в него подушки.

– Ну что за пара нытиков, а?

– За себя говори. – Пастернак скосил глаза, сдвинул свои могучие сиськи и пропищал им: – Что за пара нытиков, а?

Мэтт встал с кровати.

– Пойду-ка я в душ.

– Ты из него не вылезаешь, юный Мэттью.

– Чтобы белье не пачкать. В такую жару я ужасно потею.

– Вонючая жара, да?

– Это точно.

– А знаешь, почему ванна полезнее душа?

– Нет, Пасти. Почему?

– Душ вреден для яиц, – уверенно изрек Пастернак.

Мэтт рассмеялся:

– Чего?

– Серьезно! От этого страдают твои яйца. Сам прикинь. В душе ты стоишь, и им приходится висеть, да? Но ты еще их мылом наяриваешь. Ты обращаешься с ними гораздо грубее, чем они требуют.

Мэтт почесал в затылке.

– Ты прав, Пасти, старина. Пастернак удовлетворенно кивнул.

– Тебя еще учить и учить.


Она окунулась в роскошный, изысканный ритуал фламенко, пританцовывая и двигая сладострастно кистями рук, бедрами, ягодицами. Сам танец – действо и сюжет – имел много общего с ее тай-чи, хотя они преследовали радикально противоположные цели: один – спокойное самовыражение, а другой – выход страсти.

Лидерство мужчины здесь было коротким и ярким, он полностью отдавался во власть своей сексуальной энергии, вращая бедрами и синкопируя задницей к восторгу подвыпивших клиенток ресторана. Его партнерши, плохие и хорошие, трясли своими внушительными бюстами, прищелкивали каблуками, откидывали назад иссиня-черные гривы, разыгрывая под музыку необузданную драму.

Шон понятия не имел о настроении Хилари. Он заказал кальмара и здорово обломался, когда его принесли не нарезанным кольцами, а практически целиком, с щупальцами. Теперь Шон просто отщипывал аккуратные кусочки и потихоньку бросал тощим кошкам, гуляющим по пляжу. Хотя Хилари была поглощена романтикой представления, она чувствовала присутствие мужа. Он подолгу хлопал, чтобы показать свою заинтересованность и восхищение. Ей так хотелось найти в нем что-нибудь хорошее, но он был просто клоуном, за которым она была замужем. Если он еще раз крикнет «Ole!» или «Bravo!», она встанет и уйдет.

Когда танец закончился и танцоры вышли за своими аплодисментами, для нее было огромным облегчением, что Шон не устроил стоячую овацию. Он налил ей вина в бокал и нежно взял ее за руку. Секунду она смотрела в скатерть, затем попыталась взбодриться. Не получилось. Это было как-то неестественно, вся эта игра в любовников. Ее маленькая рука налилась тяжестью в его ладони, но она кое-как выдавила улыбку. Шон поцеловал ее палец и заглянул в глаза.

– Эй, больше никаких споров.

– Никаких.

Ей так этого хотелось. И так же безнадежно хотелось снова стать двадцатилетней. Он продолжал пристально смотреть на нее. Хоть бы он перестал!

– Завтра у нас будет чудесный день в горах. Только ты и я.

Она кивнула. За столиком справа от нее сидела пожилая пара. Они едва обменялись парой слов за весь вечер, кроме обсуждения меню. Казалось, фламенко вытянул из них все силы, и теперь они сидели в полном молчании, избегая смотреть в глаза друг другу. Хилари чувствовала себя опустошенной. Она заставила себя посмотреть на Шона, продолжая катать мизинцем по столу хлебные крошки.

– Так куда ты решил поехать?

– В Антекеру.

– Звучит мило.

– Тебе понравится.

Нет, подумала она. Мне не понравится. Тебе понравится. Но я сделаю все что могу. Все что могу.


– Ты мой лучший друг, честно!

Достаточно тяжело транспортировать пьяного вдрызг человека, но пьяного вдрызг Пастернака – почти нереально. Силы Мэтта были на исходе. Пастернак что-то лепетал, постоянно падал на своего приятеля, но не переставал автоматически подталкивать его на подъеме. Они, спотыкаясь, ковыляли по грязной дороге к центральной аллее, при этом Мэтт вынужден был навалиться на Пастернака всем телом, чтобы только удержать его в вертикальном положении.

– Ты прикинь. Ты мой лучший друг. Я люблю тебя!

– Ты тоже мой лучший друг.

– Но я люблю тебя!

– Я счастлив.

Пастернак хрюкнул и неожиданно выпрямился.

– Глянь!

– Что?

– Разве это… не поразительно?

Мэтт поглядел вокруг. Видны были лишь часть дороги да смутные очертания магазинчиков и коттеджей на фоне подсвеченного склона горы.

– Да, это потрясающе!

– Ты сколько можешь сосчитать?

Когда Мэтт обернулся, Пастернак уже валялся на спине, уставившись на звезды. Мэтт поглядел в чистое ночное небо. Толстяк был прав. Действительно потрясающе.

– Ух ты! Видел вон ту? Падающая звезда! Пастернак начал плакать. Мэтт наклонился к нему:

– Эй, чувак! Что случилось? Пастернак пьяно запинался, но все еще пытался выразить свою мысль:

– Ничего… ничего лучше не бывает. Я плачу, потому что… это так прекрасно. Весь мир… потрясающий! Жизнь такая… удивительная! – Он улыбнулся сквозь слезы. – И мы тоже!

– Что тоже?

– Ну вот эти звезды! Вот мы, а вот они – смотрят на нас…

Мэтт промолчал.

– Мы ведь ничто, понимаешь? И ничто в этом мире не имеет значения!

– Давай, парень. Давай-ка доставим твою задницу домой. – Мэтт ухватил Пастернака за плечи и с трудом поставил на ноги.

– Я и говорю. Это ничего не значит.

– Знаю.

– Я говорю – посмотри на себя. Ты пошел в школу в… – Пастернак пытался преодолеть собственное косноязычие и отчаянно размахивал руками, будто это могло помочь найти нужное слово, – в…

– В приюте. Так?

– А я ходил в шикарную школу. А теперь мы оба здесь.

– Ну и?

– Вот я и говорю – фигня.

Мэтт ухмыльнулся, глядя на серьезную физиономию приятеля, жаждущего просветления.

– Да ведь все вокруг фигня, старик. Полная фигня.


– ЭГЕ-ГЕЙ!

Они подождали эха и снова загоготали. Эти парни часами торчали на балконе наверху и пугали прохожих.

– ЭЙ! ХТО ЕТО ТАМ ИДЕТ? ДРУГ ИЛИ ВРАГ?

– ИТАЛЬЯШКА ИЛИ ЛАТИНОС?

Они еле ворочали языками, вдоволь насмеявшись над собственными хохмами. Наконец, после долгого невразумительного блеянья, они обнаружили, что эхо, ступенчато отражаясь от полукруга корпусов гостиницы, возвращается к ним. Они были в восторге.

– ЛАТИ-И-ИНОС! ЛАТИ-И-НО-ОС! ЛАТИНОС, ИДИ-КА СЮДА И ВОЗЬМИ ПЕСЕТУ!

Смешки. Затем, на той же самой ноте, они выпустили на волю все свое остроумие:

– ЛАТИНОС! ЛА-ТИИИ-НОС! ЛЯГУШАТНИКИ, ЛАТИНОСЫ И МАКАРОННИКИ ОКРУЖАЮТ!

Они буквально умирали от смеха. Шон услышал, как снизу им закричали девушки.

– Успокойтесь, парни!

– ЛУЧШЕ ИДИ СЮДА, ДЕТКА, И СДЕЛАЙ ТАК, ЧТОБЫ Я ВОЗБУДИЛСЯ!

Похотливый смех девчонок подначивал крикуна.

– ВСЮ НОЧЬ СТОЯТЬ БУДЕТ!

– Одни обещания.

– ИДИ К НАМ, ШЛЮШКА!

Другой голос:

– И ТАЩИ СЮДА СВОЮ БЛЯДСКУЮ ПОДРУЖКУ!

– ТОКА ШТОП ОНА НА САМОМ ДЕЛЕ БЫЛА БЛЯДСКОЙ!

– Готовьтесь, мальчики!

Чурбанье снова загоготало, захлопало в ладоши и задвигало мебель. Под громкие возгласы одобрения разбилась бутылка. Шон услышал, как по лестнице поднялись навстречу романтическим приключениям девушки. Ему стало тошно. Все делали это. Все это получали. В этом не было искусства или изощренности. Нужно было лишь попросить или взять. Шон услышал возбужденные голоса поднимавшихся наверх девушек. Парень с луженой глоткой снова подал голос:

– ДЕФКИ! ХОЧУ ВАС СПРОСИТЬ КОЕ О ЧЕМ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ОТТТРАХАЮ ВАС ДО ПОТЕРИ ПУЛЬСА!

Грязные смешки. По голосу ответившей было ясно, что она не против.

– И что за вопрос?

Шон не мог это больше выносить, но выбора не было.

– ВЫ ВЕДЬ НЕ ЛЯГУШАТНИЦЫ, ДА?

– Не-е. Мы из Корли.

И снова истерический смех.

– ВОЙ-ЕЙ! КОРР-ЛИ!

Шон посмотрел на спящую Хилари. На ее лице было беспокойное выражение. Она была такой изящной. Он жалобно вздохнул и лег рядом с ней, пытаясь абстрагироваться от саундтрека сверху. Сняв слуховой аппарат, он накрыл голову подушкой, приглушив шум веселья, но это мало помогло.

– БЛЯ! КАК ЭТО СКАЗАТЬ? ВЫ ТАКИЕ ДОСТУПНЫЕ! ВАМ СВИСТНЕШЬ, А ВЫ УЖЕ БЕЖИТЕ!

Шон услышал звук пощечины, залепленный якобы обидевшейся девушкой. Он почти видел их маленькие радостные физиономии, с нетерпением ожидающие, когда же наконец эти троглодиты начнут их дрючить. Они были правы. Это было легко. Это было легко, если тебе этого хотелось. Но ему не хотелось. Он собирался сделать все, чтобы исправить отношения с Хилари. Это все, чего ему хотелось – сделать так, чтобы все было снова хорошо. Если это не сработает, то тогда, возможно, он начнет обращать внимание на взгляды и улыбки остальных женщин.

– МЫ ДУМАЛИ, ЧТО ВЫ, НАВЕРНО, ЛЯГУШАТНИЦЫ, ПОТОМУ ШТА ТАКИЕ ДОСТУПНЫЕ! ХЕ-ХЕ-ХЕ-ХЕ!

Резкий звук шлепка.

– ОЙ, БЛЯ, БОЛЬНО, СУЧКА ФРАНЦУЗСКАЯ!

Шон натянул на голову простыню. Он скорее задохнется, чем будет слушать это дальше. А затем его осенило. Лягушки, а? Он сфокусировал свою злость на предстоящем дне. Он точно знал, что надо делать.


Звуки секса сверху выбивали ее из колеи. Девушке наверху явно было по кайфу. Отлично все слышавшая Хилари невольно почувствовала возбуждение и упрямо сжала бедра. Наверное, ей надо просто разбудить Шона, попытаться расшевелить его. Она осторожно дотронулась до него, но едва ее пальцы коснулись его бедра, она поняла, что все это неправильно. Она убрала руку. Все было точно как в ресторане, когда он целовал ее пальцы. Странно. Неловко. Нелепо. Она повернулась на спину и уставилась в потолок. Черт. Все кончено. Их отношения – история.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Она не чувствовала себя так глупо с четырнадцати лет. Ровно с четырнадцати, когда она ждала около Престон Гилдхолла парня, с которым целовалась накануне в пабе в свой день рождения и который пообещал провести ее на концерт «Счастливых понедельников». «Понедельники» были на взлете. Возбужденные подростки в роскошных джинсах «багги» проталкивались мимо нее, но ее проводник так и не появился. Какой легковерной и глупой она себя чувствовала тогда, бредя на автобусную остановку через час после того, как последний человек прошел внутрь зала: злые слезы-ели глаза. Как глупо!

И так же точно она чувствовала себя сейчас. Она злилась, только на этот раз не на паренька, хотя тот наверняка познакомился накануне с какой-нибудь телкой и сейчас, скорее всего, только что лег спать. Она злилась на себя за свою ранимость – жизнь ничему ее не научила. Она злилась из-за того, что неявка на свидание мальчика, чьего имени она даже не спросила, может испортить ей весь день. И сейчас ей надо тащиться оформлять документы на машину и везти долбаного Шона смотреть какую-то церковь черт знает куда. День был испорчен.


Самым трудным было наловить лягушек. Даже с сачком, который он одолжил со двора виллы на другой стороне комплекса, у него поначалу были трудности. Проблема заключалась в длине бамбуковой палки, к которой была привязана сетка – она была слишком большой, чтобы с ней можно было управиться. Ему приходилось стоять слишком далеко, бессмысленно шаря сачком среди лилий, оптимистично проверяя его каждый раз и каждый раз ничего там не находя. Ломать детскую игрушку не хотелось, но ему пришла в голову мысль. Он ведь мог спокойно снять саму сетку с бамбуковой ручки и, пользуясь ею как совком, значительно упростить процесс.

Это сработало. Он быстро усвоил три приема: загрести, прикрыть, перевернуть. Он ловил лягушку, накрывал сетку свободной рукой, а затем вываливал добычу. Одну за другой он скидывал обалдевших лягушек в ведро, тут же закрывая крышку, чтобы они не успели выскочить. В крышке он наделал отверстий для вентиляции, выложил дно листьями и налил воды, чтобы они выдержали обратный путь.

Теперь дело за малым.

Наверное, некоторые лягушата не найдут дорогу к родному пруду, но все равно не пропадут. Опаснее всего для них будет момент, когда жлобские соседи сверху в конце концов проснутся и обнаружат маленьких гостей. Он слыхал, что у мышей бывает разрыв сердца от ужасающих воплей домохозяек, и такое вполне могло случиться. Однако конечный результат стоил риска.

На этот раз он влез на балкон с легкостью. В шкафчике уборщиц на верхнем этаже он обнаружил складную лестницу и это удобное ведро. За пару секунд он взобрался на балкон и перемахнул через ограждение. И снова дверь патио была открыта. Он рассыпал по полу крошки от печенья, чтобы привлечь муравьев, а потом выпустил лягушек. Если бы он не был так очарован мельтешением множества миниатюрных лапок, то, наверное, все это вызвало бы у него отвращение. Их были дюжины, может быть, шестьдесят или семьдесят маленьких жаб, скачущих по комнате живой зеленой массой, расползающейся под кровати, в ботинки, на кухню.

Шон плотно закрыл за собой дверь, чтобы перекрыть им путь к бегству. Было слышно, как маленькие амфибии пытаются протаранить стекло. Вскоре от этого шума кто-нибудь в комнате обязательно проснется. Если повезет, он услышит реакцию раньше, чем вернется Хилари с машиной. Сложив стремянку, Шон отнес ее вместе с ведром назад, в шкафчик уборщиц. Поднявшись наверх по лестнице, он наткнулся на рыжеволосую девушку-гида, которую видел днем раньше. Она улыбнулась ему. Сочетание ее бледной, слегка веснушчатой кожи, ярко-красной помады и идеальных белых зубов заставило его застыть. Как любой преступник, он попытался изобразить святую невинность и выдавил из себя катастрофическую улыбочку, отчаянно надеясь, что она примет его краску стыда за обычную для англичан-курортников обгорелую кожу.

– Могу ли я поинтересоваться, что вы такое задумали?

И тут что-то заставило его полностью довериться ей. Он заглянул в ее смеющиеся бирюзово-зеленые кельтские глаза и все рассказал. Инстинкт его не подвел.

Она покатилась со смеху. Говорила она с легким эдинбургским акцентом.

– Это просто здорово! – хлопала она в ладоши. – Жаль, что я сама до такого не додумалась!

Она протянула руку.

– Будем знакомы, я Мэгги Макларен. Работаю в баре у бассейна каждое утро с девяти до одиннадцати. Дай знать, если задумаешь еще какие-нибудь теракты. Тебе, возможно, понадобится сообщник. – Она покрутила головой и снова рассмеялась, а потом пошла дальше.


– Ты что себе позволяешь?

– Что?

– Я прождала у стойки портье, как дура, целых полчаса!

– Извини, я думал, ты вернешься сюда.

– Ну и какой в этом смысл? Я торчу у стойки, я разбираюсь со всем дерьмом в прокате, затем я же возвращаюсь сюда, чтобы сказать вашему высочеству, что карета подана?

– Прости. Я не подумал.

– Да уж. Ты не подумал.

Раньше Хилари никогда с ним не разговаривала таким командирским тоном, но остановиться уже не могла. Она знала границу, но продолжала заходить за нее все дальше. Не то чтобы ей это нравилось, но зато приносило удовлетворение. Она плюхнулась на диван и оглядела комнату. Он прибрался, помыл тарелки и заправил кровати.

– Ты же знаешь, что сегодня придет уборщица?

– Да, знаю.

– Ну и зачем эта уборка?

– Просто немного прибрал. Ей было бы не слишком приятно заходить в свинарник.

– Ради бога! Ей же за это платят!

Она собиралась продолжить, но тут ее прервал рев сверху. Звук был такой, будто кто-то обнаружил изуродованное тело. Вопль был нечеловеческим. Шон усмехнулся себе под нос.

– Что это еще за херня?

– Не знаю. Наверное, еще одна разочарованная парочка скандалит.

– Похоже, кто-то обнаружил в постели лошадиную голову.

– Ага. Пойдем. Надо двигать, а то попадем в час пик.

Им пришлось пройти мимо открытой двери соседнего номера. Ошалевшие лягушки врассыпную выскакивали наружу, некоторые из них начали свой спуск по лестнице к озерцу, другие неуверенно подпрыгивали, дезориентированные солнечным светом. Наверху лестницы, прижавшись друг к другу, раздетые и трясущиеся, стояли три бритоголовых парня и две девушки с безумными глазами. Шон радовался бы еще больше, если бы знал, что здоровяк Даррен всего несколько минут назад звучно храпел с открытым ртом, когда странное чувство удушья вползло в его сладкий сон. Он проснулся и обнаружил во рту маленькую лягушку. Теперь он не скоро оправится от шока.

– Доброе утро! – поприветствовал Шон группу обалдевших соседей, словно каждый день встречал толпы голых психов. Он чувствовал себя прекрасно. Просто отлично.


Но недолго.

– Тебе обязательно вести так агрессивно?

– Сказал умник, который не умеет водить! Ей хотелось сказать «неудачник», но она не решилась.

– Я тебя не критикую. Ты неправильно поняла…

– А по мне, так это самое критичное из некритичных высказываний.

– Нет, просто я говорю…

– Тогда, пожалуйста, не говори, когда я веду машину.

– …Понимаешь, главное удовольствие в отпуске – находить скрытые красоты, открывать новые вещи. А ты просто пролетаешь мимо них. Ты все пропускаешь.

– Послушай, мы едем в это старое место, как там его?

– Антекера. Да.

– И мы собираемся его посмотреть?

В его голосе было удивление.

– Ну, явно…

– Тогда заткнись и позволь мне доехать дотуда. Из-за того, как некоторые из этих мудаков ездят, мы до темноты не доберемся.

– Это же просто фермеры. Старые пахари. Они живут на другой скорости.

– Ты глянь на этого гада впереди! Почему это у него спина так напряжена?

Она ударила руками по рулю, и Шон не решился ответить.

– Да на нем крупными буквами написано – прямая спина, тупой мудак, уважает правила, не превышает скорости! Блядский тупой мудило!

Она нажала на клаксон, помигала фарами ползущему впереди пикапу и, поддав газу, проскочила мимо, едва не задев его. Шон закрыл лицо руками и поднял голову, только убедившись, что все еще жив. Она яростно развернулась к нему.

– Прекрати это, ради бога! Если бы ты умел водить, то понял бы, что это был безопасный маневр! Абсолютно!

– Ты убиваешь время для того, чтобы его сэкономить. Это бессмысленно. Во всяком случае, в отпуске.

– Слушай, ты хиппи хренов! Из-за таких, как он, и происходят аварии! Они изобретают аварии! Я должна была его обойти! Ясно?

Шон кивнул. Они оставили Торре-дель-Мар позади и теперь спускались в сторону Малаги, прежде чем свернуть на шоссе, ведущее вдоль реки Гуадаламедина через горы к Антекере. Этот отрезок дороги был проложен гудящим покрытием. Шон хорошо помнил «гудящий асфальт» по своим путешествиям в семидесятых. Тогда министерство транспорта, решив бороться с любителями скорости, в порядке эксперимента проложило на некоторых печально известных трассах особенное дорожное покрытие. Разогретые до определенной температуры шины вступали во взаимодействие с асфальтом. Таким образом водители предупреждались о превышении ограничения скорости неприятным звуком, который гудел все громче, как закипающий чайник. В итоге этот «поющий асфальт» только стимулировал еще большее количество нарушений скорости, поскольку расшалившиеся дети упрашивали родителей ехать быстрее и быстрее. Он помнил, как они поехали в Корнуэлл на их «форде-эскорт», который даже с натяжкой нельзя было назвать крутой тачкой.

– Ну давай же, папа! Быстрее! Я не слышу гудения!

Он улыбнулся воспоминаниям. Наверное, правительство скинуло сотни тысяч тонн «поющего асфальта» ничего не подозревающим испанцам после провала эксперимента. Он мысленно разыграл сценку с Артуром Лоу и Джоном Ле Месюрье[8] в ролях госслужащих.

– Скидывай этот вопящий асфальт, старина!

– Что, сэр? Весь?

– Сплавь его весь!

– А куда, сэр?

– Хороший вопрос. Нас кто-нибудь все еще считает нацией инженеров и изобретателей?

– Хм-м-м. Испания, сэр?

– Прекрасно. Сплавь им.

Они поднимались все выше к красивейшим местам. Ничто на побережье не предвещало подобной красоты. Горы были прекрасны. Даже на Крите он не видел ничего похожего на этот поразительный массив, где на отдаленных пиках снежные шапки лежали даже в это время года. Бесконечные сосны сбегали по изогнутым спинам сьерр в долину каменистой реки, а слева, на высокогорных плато, деревья стелились по самой земле, пригибаемые безжалостным мистралем. Он упивался красотой, и ему хотелось поделиться этим счастьем с Хилари.

– Ты только посмотри на это!

– Да.

– Разве это не самое прекрасное зрелище в твоей жизни?

– М-м-м.

Он открыл окно и высунул голову, чтобы почувствовать дух дикой природы.

– Боже, это прекрасно! Мы можем остановиться? Может, нам устроить здесь пикник?

– Не очень-то похоже на территорию для пикников, тебе не кажется?

Он огляделся.

– Ты права, столиков красного дерева с привинченными скамейками не наблюдается, но ты только посмотри на это! Это же Эдем!

Она вздохнула.

– Мне надо найти безопасное место для парковки.

– Конечно.

Она ехала дальше.

– Нужно перевалить через гору. Возможно, на другой стороне что-нибудь найдется.

– Как скажешь. Но было бы здорово остановиться здесь, наверху, среди облаков. Пока у нас еще есть возможность насладиться этими видами. Какой фон, а?

Она смотрела на дорогу. Он знал, что она не собиралась парковаться, но это не слишком его задевало. Просто переживать все это уже было счастьем, а впереди еще Антекера. Лучше и быть не может.

* * *
Пастернак снова был самим собой, командовал и веселил девчонок. Они провели чудесное утро на пляже, закапывая его в песок, поливая ведрами морской воды, подначивая ребят сделать живую пирамиду – с Пастернаком на вершине. Когда солнце вошло в зенит, Анке предложила устроить долгий ланч в пляжном баре в тени оливковых и лимонных деревьев.

– Да зачем тебе это, Ан. Просто полежи в моей тени.

Она игриво толкнула его.

– Не обязательно постоянно изображать из себя шутника!

– Но я и есть шутник! Жизнь – это шутка!

Он заметил подплывающий к берегу надувной банан с шумными пассажирами, готовившимися нырнуть в воду в конце путешествия.

– Предлагаю сделку, – сказал Пастернак. – Мы все лезем в банановую лодку, а я плачу за обед.

Девчонки завыли:

– Не-е-ет! Так не пойдет, гигант, ни за что.

– Почему нет? Я богатый парень! Гигантом за просто так не называют! Что хорошего для меня в банке?

Майки перебил его:

– Тут у тебя легкое отклонение от сценария, Пасти. Где твой обычный припев: «возможно, я и выгляжу богатым на бумаге, но в плане наличности я полностью бесполезен»?

– Ну, это же для того, чтобы халявщиков типа тебя с хвоста срубить. Эти девушки – совсем другое дело. Они того стоят.

Анке снова замахала руками.

– Спасибо, Пасти. Только ты жуешь хот-дог не с того конца.

– Чего?

– Мы с удовольствием примем твое предложение насчет ланча, но на эту штуку мы не полезем!

«Этой штукой» был шестиметровый надувной резиновый банан с пластиковыми ручками через каждый метр. Все удовольствие заключалось в том, чтобы удержаться в стоячем положении, пока банан на огромной скорости таскает по заливу визжащих девчонок и старающихся выглядеть беспечно парней.

– Эй, да ладно тебе! – Взяв ее за запястье и слегка наклонившись назад, Пастернак легко поднял Анке на ноги. – Это будет весело!

Смеясь и упираясь, Анке и Криста пошли с ним к воде. Милли осталась под зонтиком наблюдать. Мэтт обернулся к ней, кивком приглашая последовать за ними, но она, улыбнувшись, решительно помотала головой. Он пожал плечами, подмигнул и побежал за остальными.

Аттракционом управляла троица из Ист-Энда. Кокетничающим девчонкам помогали выбраться из воды два крепких двадцатилетних парня с татуировками. Они настолько хорошо освоили свое дело, что даже не смотрели на клиентов. На них лежала физическая работа, а их отец, старый тертый калач со здоровенным брюхом и тонкими кривыми ножками, собирал деньги. Пока отец зазывал клиентов, его сыновья надевали на них спасательные жилеты.

– Подходите, девочки и мальчики! Всего за тысячу песет вас ждет незабываемая поездка! Всего за тысячу! Это всего лишь три фунта!

К нему подошел Пастернак и протянул пятитысячную купюру.

– Шестеро за пять штук, старина?

– Вали.

– Спросить не помешает. Держи. Плюс еще одна штука – и того шесть. Спасибо, приятель.

Тот повел их за собой к банану, с трудом ковыляя по камням. Один из братьев посмотрел на приближающегося Пастернака и ладонью остановил его.

– Извини, приятель.

– В чем дело?

– Не пойдет.

– Чего?

– Тебе что, по слогам повторить?

Он кивнул головой на впечатляющий красный живот Пастернака и показал ему узенький спасательный жилет, отделавшись гримасой.

– Но я заплатил!

– Поговори с моим стариком.

– Но… Я умею плавать! Мне не нужна эта штука!

Тот попробовал более умиротворяющий тон:

– Извини, браток. Все должны их надеть, да?

Пастернак с несчастным видом кивнул и повернулся, чтобы уйти. Мэтт и Анке пошли за ним.

– Да ладно. Фигня. Пойдем пообедаем.

– Нет, – буркнул Пастернак. Потом, вспомнив свой статус, снова развеселился. – Эй, это ерунда! Вы все идете в лодку, ясно? Это займет всего десять минут!

– Ты уверен?

– Да-а! Конечно! Я пойду и посижу с Милли. Мы с ней обсудим неудачи с диетами.

Анке тронула его за плечо.

– Ты ненормальный! Скоро увидимся, да?

Он смотрел им вслед. Молодые ребята, у которых все было. Он повернулся и пошел к Милли.

– Передумал?

– Вроде того.

– Жаль. Хотя я рада побыть с тобой наедине несколько минут.

Внезапно Пастернака охватила паника. Тон, которым она сказала «наедине», загонял его в ловушку, обезоруживал. Если он сейчас не встряхнется, все опять закончится ничем. Милли придвинулась ближе.

– Просто мне не очень-то весело, потому что обе девчонки постоянно с твоими друзьями. Они все такие милые и таскают меня за собой, но я не хочу им мешать. Ужас!

Она смотрела на него своими добрыми карими глазами. Он был зажат в угол.

– Так, может, мы с тобой поужинаем вместе сегодня вечером?

Его сердце провалилось в трусы. Пастернака охватило нервное возбуждение, за которым прятался черный удушающий страх. Черт! Черт! Почему он просто не может заставить себя сделать ЭТО!

– А Мэтт?

Милли слегка наклонила голову, просыпая песок сквозь ладонь.

– Конечно. – Она слегка поколебалась. – Но я бы предпочла просто нас с тобой.

Он попытался ободряюще улыбнуться и намекнуть ей, что ясно понял, куда она клонит, и что, поверь мне, детка, мой мотор кипит. Он надеялся, что выглядит клевым и мировым парнем, но чувствовал, что вышло не очень. По галечному пляжу ковыляли, возвращаясь обратно, остальные, хохоча над своим приключением. Добравшись до раскаленного песка, они начали притворно поднимать ноги и запрыгали к спасительным островкам полотенец, комично втянув щеки – будто это могло охладить песок под ногами.

Милли прошептала ему на ухо:

– Как скажешь, дорогой. Я не против Мэтта. Тебе решать. С ним или без него, я буду ждать тебя в баре на утесе в восемь, ладно?

– Конечно. Горю желанием.

Скорее горю желанием сбегать в туалет, подумал он, изо всех сил стараясь контролировать кишечник.

* * *
Поездка в Антекеру ошеломила Шона. Дорога шла вдоль ущелья через горные леса, и ему до боли хотелось быть там, взбираясь все выше и глядя вниз. Однажды он так и сделает. Возможно, завтра. Но, когда его сердце уже было готово выпрыгнуть от невыносимой красоты бескрайних просторов, шеренги елей стали редеть, и дорога начала мягко снижаться. На предгорьях молчаливые скалы и валуны уступили место обожженным глинистым берегам и кустарнику.

На последнем повороте дорога без предупреждения резко нырнула под облака. Последние елочки прильнули к красному глинозему вокруг дороги, которая, сделав петлю, повернула назад, к земле. Внизу раскинулась бесконечная зеленая долина, встречаясь с неряшливой лавой старого русла. И на выцветшем краю неба, едва видный в мареве жаркого дня, мерцал отдаленный откос Антекеры. Шон потерял дар речи. Это действительно было невыносимо прекрасно.


– Пахнет голубым сыром! Она была права. Пока они блуждали по лабиринтам аллей за крепостью Плаза-дель-Кармен, запах не исчез. Он даже усилился, возгоняемый полуденной жарой.

– Господи! – она скривилась.

Он-то надеялся, что эту вонь чувствовал только он, чтобы ничто не мешало Хилари наслаждаться прогулкой. Не получилось. С самого начала он знал, что сегодня она настроена весь день молча страдать, но не ожидал, что повод появится так быстро. Ему не хотелось, чтобы у нее вообще была причины ненавидеть это место. Он остановился, сердитый, усталый и взмокший.

– Слушай, прости. Не надо было мне таскать тебя по этим церквам. Я обещаю, мы не будем торчать здесь весь день, но мне нравятся такие штуки. – Посмотрев прямо ей в глаза, он понизил голос. – Мне они нравится.

Она уронила голову.

– Прости.

Он взял ее руку и попытался улыбнуться ей.

– Не извиняйся. Ты права. Здесь воняет. Это вонючий старый город.

Она не подняла головы. Шон посмотрел по сторонам, отчаянно пытаясь найти компромисс.

– Послушай, почему бы тебе просто не провести час на рынке кож?

Она выглядела озадаченной.

– Помнишь, я тебе рассказывал? Это место известно своими кожаными изделиями. Можешь купить что-нибудь маме. Возможно, ты найдешь там хороший кожаный туфик!

Хилари засмеялась.

– Ты имеешь в виду пуфик? Говори правильно!

– Настоящий испанский пуф! Ей это понравится!

– А кто его потащит?

Его волосы приобрели на солнце слегка золотистый оттенок. Он поскреб ухо под слуховым аппаратом, его глаза ожили.

– Ты выбери, а я понесу!

Она снова глянула под ноги. Что-то он слишком уж старался сделать ей приятное.

– Договорились. Сколько времени у меня есть?

– А сколько тебе нужно?

– Давай так. Помнишь то кафе в сквере? Бар дель-Кармен или кафе дель-Кармен, или еще как-то. Давай встретимся там – во сколько? В два?

– В два.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее. Она подставила щеку и выжала слабую улыбку.

– Ты уверена, что с тобой все будет в порядке?

– Все нормально.

– Тогда в два.

Он повернулся и мимо киоска с мороженым пошел за уходящей группкой сестер милосердия в белых одеждах и их низеньким священником по узкой Синтра-де-лос-Рохас. Шон был счастлив. Только когда боковая улочка просочилась в маленький садик Плаза-де-лас-Дескальзас, он начал понемногу обращать внимание на работу реставраторов. Затеняя сады, прикрывая милосердным покровом от палящего солнца, стояла древняя терракотовая базилика Сан Хуана. В садах, на скамейках или прямо на траве, сидели студенты и молодые матери, наслаждаясь тенью, жуя bocadillos[9] или облизывая мороженое. Сначала Шон заметил тачки, потом в тени церковной стены увидел пять-шесть лениво болтающих рабочих в комбинезонах.

Остановив проходившую монахиню, он поинтересовался, в основном при помощи жестов, можно ли ему пройти внутрь. Когда наконец она поняла, чего он хочет, ее круглое лицо осветилось улыбкой. Она проводила его до дверей, словно одаряя милостью Господней.

Войдя, он перекрестился и молча встал у дальней стены огромной церкви, медленно изучая фрески, позолоту, витиеватые мозаики и особенно – скульптуры и работу по камню. Он сразу же заметил место, где работали мужчины, отдыхавшие снаружи. По всей стене штукатурка пошла пузырями и начала отваливаться. Эта зона была отделена, чтобы работники могли тщательно отскоблить сгнившее покрытие, предоставив мастерам перейти к восстановлению стены в первозданном виде. Пальцы Шона дрожали от желания быть в команде, чтобы помочь величественному старому зданию снова ожить и задышать. Если работа может приносить удовлетворение, то она должна быть именно такой – тяжелой и кропотливой. Но с правильными людьми и правильной целью эта работа могла быть сделана отлично. Они могли помочь этому зданию прожить еще тысячу лет. Он сел на отполированную деревянную скамейку на западной стороне церкви, просто чтобы немного побыть одному.

* * *
Хилари изнемогала от пыльной жары города. Люди начали расходиться, прячась от полыхающего полуденного солнца, и вскоре на улицах остались только она да пара согбенных старух в черных платках. Солнце здесь жгло с какой-то особенной, раскаленной добела интенсивностью, которой она нигде больше не видела. Была убийственная жара. Худой мужчина с покалеченной ногой поднял руку к шляпе, когда она проходила мимо его будки, где он прятался от солнца. Опустив голову, она шла, стараясь держаться в тени боковых улочек, и ей хотелось при встрече с Шоном что-то предъявить, чтобы хоть не зря страдать. Но это было изнурительно. Каждый шаг вызывал новые щекочущие ручейки пота, приклеивающие ее лайкровый топ к телу. И это место! Зачем она вообще здесь? Это был фарс! То, что Шон заставил ее приехать в эту помойку, было слишком жестоко, чтобы быть шуткой. Она поднырнула под свисающие сверху провода и обошла голодного потрепанного кота. Впереди, сколько хватало глаз, была длинная грязная дорога в никуда. Однако если она повернет, ее ждут пятнадцать минут обратного пути по той же самой дороге, и тогда она совсем закипит от жары, злости и усталости.

Нигде не было видно никаких признаков жизни. Шансы поймать такси обратно в старую часть города равнялись нулю. Шон!

Как же ей хотелось разделить с ним его любовь, эту его страсть к… чему? К вещам, которые были здесь давным-давно – вот к чему. Ему нравились старые вещи. Он сам был старой вещью. В крайнем случае, если бы ей, как и ему, нравились церкви, она была бы внутри, под их сводами, подальше от этой палящей пытки. Но они ей не нравились. Ей нравились новые вещи, чистые вещи.

Она повернула назад к Калле Диего Понсе, ища спасения от жары в кафе.


Солнце проникало даже сквозь длинные тени сада Дескальзас, в котором теперь не осталось никого, кроме рабочих, в классических позах дремавших под широкополыми шляпами. Он посмотрел на фотокопию плана, которую взял в фойе, где каждая культурная или религиозная достопримечательность была отмечена крестиком или буквой А. Их было сорок девять. Он хотел бы осмотреть все за один день, но на сегодня он уже был удовлетворен. Он нашел свое место среди тонких личностей, которые понимают традиции искусства резьбы по камню.

Он пошел назад по де-лос-Рохас, хотя улица вроде стала круче. Поднявшись наверх, он остановился отдышаться. «Тольдос Сиеррас», маленький киоск с прохладительными напитками, все еще был открыт. Только подойдя к нему с прилипающим к нёбу от жажды языком, он заметил несчастного владельца, чья изуродованная рука свисала с одной стороны киоска. Он стоял на перевернутом ящике и действительно имел жутковатый вид. У него была огромная голова. Она в любом случае выглядела бы большой, потому что весь его рост был не больше метра с кепкой, но даже при таких раскладах голова бедного парня была просто гигантской. Часть черепа он прикрыл бейсболкой, из-под которой торчали громоздкие очки. Он был косоглазым. Три непропорционально длинных пальца завершали действующую руку. Если и происходили чудеса в этом религиозном городе, то они явно обошли стороной этого несчастного мороженщика.

Поколебавшись секунду, Шон направился к нему. Он заказал воды без газа и указал на замороженный лимонный сок на палочке. Парень жестом попросил положить деньги на тарелку, скинул их в мешочек, ловко отсчитал сдачу и ухмыльнулся, демонстрируя несколько оставшихся коричневых зубов. Шон улыбнулся, не разжимая губ, и пошел к кафе, чтобы подождать Хилари.

Время еще оставалось, так что, заметив монашек в белых одеждах, целенаправленно идущих в дальний конец крепости, он лениво последовал за ними. И был вознагражден. Маленькая улочка вела к Иглесиа-дель-Кармен и монастырю рядом. Оба здания образовывали ущелье в несколько сотен футов. Легкий звон одинокого церковного колокола лишь подчеркнул последовавшую за этим тишину. Шон слышал собственные шаги, проходя по вымощенному гравием двору. Остановившись перед низкой каменной стеной, он сел на нее верхом. Под ним, внизу, шла грязная дорога и стояли дома, а за всем этим были ущелье, лес – и тишина. Слышно было лишь гудение телефонных проводов.

Поднявшись на каменную стену и встав на цыпочки, он смог разглядеть Иглесиа-Сан-Хуан и зеленые долины за городом. Он подумал, что Сан-Хуан, наверное, самая высокая точка в Антекере. Он глянул на часы. Время еще было. После ужина она не даст ему разгуляться.

Он спрыгнул со стены и пробежался по узеньким аллейкам, которые обязательно упирались в церковь или выводили на другую аллею. Солнце стояло так высоко и так сверкало, что резкие подвижные тени дрожали в знойном мареве, создавая иллюзию движения. Ему казалось, будто за ним наблюдают, будто кто-то был впереди него, за углом, прячась, едва он появлялся на виду.

Он запыхался, рубашка насквозь промокла от пота. Шон уже начал раздражаться из-за иллюзии близости церкви, которая все равно оставалась далеко, по какой бы дорожке он к ней ни шел. И тут его наконец осенило. Конечно! Ему нужно взобраться по старым насыпям. Это был единственный путь наверх. Выглядело все просто. Старая мортира являлась отличной опорой, а стена была не более тридцати футов в высоту. Сандалии, конечно, не самая идеальная обувь для лазания по старой цитадели, но он знал, что сможет сделать это.

И он сделал это. Когда он взобрался наверх, церковь все еще находилась над ним, хотя вид со стены строго города был потрясающим. Он видел вокруг на мили. Везде царило идеальное спокойствие, не нарушаемое даже полетом птицы. Любое движение было таким медленным, что становилось практически не заметным. Ему бы хотелось так и остаться там и сидеть часами. Неохотно, хотя и с приятным чувством, он сполз вниз, на этот раз ободрав ладони и колени.


– Пожалуйста, Мэтт. Пока я не налажу контакт.

– Я не против. Просто не вижу смысла. По-моему, ты будешь выглядеть глупо, если я пойду с тобой.

– Нет! Я ведь о ней забочусь. Надо, чтобы это не выглядело как свидание. Она может подумать, что я что-то задумал.

– Но ты это и задумал, или нет?

– Да! Но я не хочу, чтобы выглядело так, будто я что-то задумал.

Мэтт вздохнул и пожал плечами.

– Как хочешь.

– Спасибо, старик. Ты настоящий друг.


– Давай просто заплатим за выпивку и пойдем отсюда.

– Сейчас принесут, поверь.

– Ты говорил то же самое полчаса назад. Сколько времени нужно, чтобы сделать салат?

– Они очень гордятся своими старыми традициями. Если у них чего-то не хватает – скажем, оливок или нужных помидоров, – он сбегает на рынок и купит. Могу поспорить.

– Прикольно. Налей мне еще вина.

– А ты сможешь вести машину?

Она бросила на него предупреждающий взгляд. Он налил.

– Жара невероятная! – простонала она и осушила бокал.

Шон предложил ей минеральной воды из запотевшей бутылки, но она отказалась:

– Нет, спасибо. Вино помогает мне как-то терпеть все это.

И не только. Она плыла, не опьянев, но как бы отделившись от происходящего. В реальность она возвращалась только от какого-нибудь толчка и тут же выпивала очередной бокал риохи. Палящее солнце стояло прямо над ними, презрительно издеваясь над людьми под жалким укрытием зонтов кафе.

– Господи, давай сюда эту воду!

Она выпрямилась в кресле, пытаясь оценить окружающий пейзаж, но ловила только какие-то обрывки и вспышки. Позади нее возвышалась большая пальма, за которой находилась стена старого города. Справа – киоск, который теперь был закрыт. Слева – бакалейная лавка с до сих пор выставленными наружу ящиками персиков и лаймов. От площади во все стороны расходились улочки и аллеи. По идее, ей это должно казаться идиллией, но картинка пульсировала и расплывалась. В голове раздавался постоянный, непонятного происхождения звон.

– Что это за место? – пробормотала она.

– Красота, правда? Теперь-то ты рада, что мы приехали сюда?

Она ничего не ответила, и он принял ее молчание за благоговение.

– Это и есть Испания. Забудь про все эти переполненные пляжи и дурацкое фламенко! Вот это – то что нужно!

Она допила вино, слегка передернувшись. Он читал свой информационный список.

– А ты знаешь, что здесь, в этом городе, было больше явлений Девы Марии, чем во всем мире? Именно здесь должно произойти Второе пришествие. Вот почему здесь так много монастырей и церквушек – все ожидают чуда.

– Очаровательно.

Он улыбнулся ей.

– Все, что нужно, – быть готовым к чуду.

Она смотрела на его рот, пока он говорил. Он выглядел глупо. Его слуховой аппарат казался чужеродным и непропорциональным рядом с его маленьким волосатым ухом.

– Ты глупый старикашка!

– Что?

– Ты просто глупый старик, да?

– Ты напилась?

– Я разозлилась. На тебя.

У него был такой убитый вид, что ей ничего не оставалось, кроме как продолжать:

– Старые церкви! Ты долбаный старый пердун!

Она увидела, как слезы наворачиваются на эти его сумасшедшие, выпученные глаза, в которые она не могла заставить себя посмотреть. Ей хотелось вырвать у него из уха этот чертов слуховой аппарат, просто ради самого действия, чтобы просто сделать это. Старый хозяин выбрал именно этот момент, чтобы наконец с гордостью принести им салаты, и в этот самый момент Хилари решила бросить Шона.

Надо признать, что таких салатов ей никогда не приходилось видеть: изобилие зелени, перцев и огурчиков, тертый сыр, душистый перец, яйца вкрутую, сочные помидоры и корзинка с хрустящим, только что из печки, хлебом. И Шон – полностью раздавленный, глотающий слезы злости и обиды – поднялся. Ради того, чтобы старый папаша, владелец кафе, не подумал, что его угощение пропадет впустую, чтобы он поверил, что эта молодая пара сохранит самые теплые воспоминания о нем и его городе, Шон встал и зааплодировал идущему к ним с подносом старику. Как он мог такое сделать? Разбитый насмерть, как он мог найти силы играть дальше этот спектакль, где они, счастливые влюбленные, радуются гостеприимству этого крохотного городка?

Старик взял ее руку и поцеловал с улыбкой восхищения их молодостью и влюбленностью. Она выдавила ответную улыбку и скорее всего была похожа на пламенеющую английскую розу. Хозяин хлопнул в ладоши, сказал что-то по-испански и, перекрестившись, вернулся в кафе.

Шон посмотрел в свою тарелку и начал запихивать в рот зелень и яйца. Его голова зависла над самой тарелкой. Он не смотрел в ее сторону. Ей хотелось ткнуть его мордой в этот драгоценный салат. Пронизывающий голову звон не исчезал. Провода? Это сводило ее с ума. Неподвижное солнце жгло ей лоб. Она представила, что сидит наверху, прямо на солнце, и смотрит вниз, на землю, на сжавшегося Шона в маленьком кресле в этом маленьком кафе. Ее затошнило. Она встала, схватившись за край стола, чтобы не упасть, стараясь дышать глубоко и медленно. Шон не смотрел на нее. Она побрела прочь, к машине. Шон жевал латук, так и не подняв голову.


Она действовала инстинктивно, по-животному, без плана. Ее разум оцепенел, закрылся, не в силах проникнуть сквозь случившееся. Она понимала, что уезжает от мужа и должна продолжать ехать дальше. Ее разум пульсировал в такт рваному ритму двигателя, вынужденного работать на третьей скорости. Ей нужно было ехать дальше, прочь от него, иначе она снова окажется там и будет сидеть в этом кафе, глядя на этот чертов слуховой аппарат. Она могла растоптать его на кусочки своими каблуками и плюнуть Шону в лицо за то, что он заставлял ее смотреть на него все это время. Через десять километров от города, поднявшись по дороге через Национальный парк и наконец доехав до шоссе на Малагу, она свернула на обочину, чтобы подумать. В убежище машины, под прохладным ветерком кондиционера, звон в ушах и дезориентирующее головокружение постепенно исчезли. Если бы не слабый привкус вина, она была бы в полном порядке. Она чувствовала себя нормально. И представила, как Шон пытается поймать машину на пустынной границе города. Она не могла вот так бросить его там. И тем не менее должна была это сделать. Если она сейчас повернет обратно, то лишь подольет масла в огонь и спровоцирует очередную вспышку. Не задавая себе вопроса почему, она знала, что ей нужно все тщательно пересмотреть. Когда она бронировала эту путевку несколько месяцев назад, ей казалось, что их с Шоном будущее зависит от этих нескольких дней вдали от дома. Теперь она знала это точно, но в совершенно противоположном смысле, чем она представляла себе еще несколько месяцев назад. Но, даже осознав эту горькую истину, она не знала, что ей теперь делать. У нее не было ясного плана. Нужно просто посмотреть, что будет. Она повернула на горную дорогу и только теперь заметила, что природа вокруг и впрямь была потрясающей.


Он снова усмехнулся про себя. Сидя в кондиционированной прохладе автобуса до Малаги, наслаждаясь медленной поездкой через Вилланова-де-ла-Консепсьон и абсолютным покоем, он честно старался добраться до первопричин кризиса Хилари. Ему хотелось посмотреть на ситуацию ее глазами, но перед глазами стояли только шокированные лица монахинь. Когда жена уехала, он доел свой салат, прикончил салат Хилари, сунул бутылку воды в рюкзак и оставил деньги на столе. Наверняка старик-хозяин все равно спит, счастливый, что обслужил клиентов. Думая о Хилари, Шон побрел по каменистой дороге туда, где, по его разумению, находилась автобусная остановка.

Направляясь по Авенида Энкарнасьон в сторону Плаза-Сан-Себастьен, погруженный в мысли о жене, он наткнулся на стайку монахинь, болтающих о чем-то у собора. Одна за другой, заметив его и толкая друг дружку, чтобы указать на него, они начали падать на колени. Некоторые завывали, некоторые блаженно улыбались, простираясь ниц перед ним. Молоденькая послушница подползла к нему и начала нежно целовать его ноги, покрывая его содранные лодыжки и пальцы мягкими щекотными прикосновениями. В ее намерениях было только благоговение и ничего возбуждающего, но яйца Шона начали сжиматься. Это было наваждение. Его соблазняли суперсексуальные обезумевшие монашки! Он постарался заглушить постыдную эрекцию, думая о голубом сыре, в то время как монахини начали бормотать: «Хесу! Хесу Кристо! Спирито Домини!»

Перед ними стоял длинноволосый англичанин с козлиной бородкой и почти прозрачными голубыми глазами. Из-за неудачного спуска со стены его ладони и колени кровоточили. И пусть это были не совсем стигматы, но этого было достаточно, чтобы монахини из собора Воскресения уверовали в реальность Второго пришествия.

Иисус Каменщик сошел к ним для вознесения. И заодно спросить дорогу к автостанции.

Он печально улыбнулся. Его несчастная жена как-то уже смаковала подобный эпизод. Пора было подняться на гору и как следует все обдумать.


Ему хотелось пнуть себя за то, что он все проспал. Это все Пастернак. Когда они наконец доволоклись до номера прошлой ночью, Пастернак настоял на том, чтобы посидеть на балконе, посмотреть на звезды и поразмышлять о бесконечных возможностях существования. Мэтту пришлось вырубить его дополнительной порцией бренди.

С трех часов Мэтт ошивался у бассейна в надежде увидеть ее, чтобы объяснить, почему он не смог прийти на занятия тай-чи сегодня утром. Солнце плавилось от жары. Он уже собирался забить и отправиться держать Пастернака за ручку на его свидании, когда увидел, как она входит в дальние ворота бассейна. Она выглядела подавленной. Он был уверен, что она его заметила, и махнул ей рукой. Она помахала в ответ и уселась рядом с ним, опустив ноги в бассейн.

– Божественно! М-м-м! Простые удовольствия, а?

Он кивнул, ожидая продолжения. Но она молчала. Он уставился на кусты и деревья.

– Извини за утро.

– Не извиняйся. Я бы все равно пришла, как ты понимаешь.

– Я знаю. Мне тоже очень хотелось прийти. Просто…

– Не переживай.

Она понимающе улыбнулась. Ее разъедало любопытство, и она не смогла сдержаться:

– Надеюсь, она того стоила!

Лицо Мэтта запылало от неожиданности.

– Нет-нет, ничего подобного. К сожалению.

Она невольно заболтала ногами в воде быстрее, но тут же сделала сознательное усилие, заставляя себя расслабиться. Парень ничего не заметил.

– Нет, просто мой приятель решил вчера ночью пофилософствовать и найти смысл жизни.

– Ну и как, нашел?

– Нет. Он искал его на небесах.

Он повернулся и посмотрел ей прямо в глаза.

– С тобой все в порядке?

– Да! Все нормально… – Она почувствовала, как проваливается куда-то.

– Хорошо. А то ты будто где-то витаешь.

– Ага. В облаках, вместе с твоим приятелем, пытаюсь понять, что к чему.

– Могу сэкономить тебе время.

Она ответила с кокетливой чопорностью:

– Пожалуйста, сделайте это, сэр.

Черт! Прекрати флиртовать! Прекрати вести себя как девчонка! Вроде он ничего не заметил. Слегка наклонив голову и нахмурившись, он буркнул:

– Да ерунда все это.

– Очень глубокомысленно.

– Не знаю. Ты правда в порядке?

– Нет. На самом деле я не в порядке. Но пока я не могу говорить об этом. Пока сама не пойму, в чем дело. Пока что я не понимаю.

Он усмехнулся.

– Очень глубокомысленно.

– Не издевайся.

– Извини.

Он встал и потянулся, мускулы его гибкого тела напряглись. Стоя к ней спиной, он смотрел на море.

– Слушай, это, конечно, не мое дело. Расскажешь, если захочешь, а нет – так нет. Но, э-э-э… ты могла бы помочь мне.

– Тебе?

– Возможно. Фу, черт, я не знаю! Извини.

Даже со спины было заметно, как покраснели его щеки и шея. Она попыталась помочь ему, перейдя на игривый тон:

– Давай! Заикнулся – так уже говори, не то я умру от любопытства!

Он неуверенно обернулся и с сомнением в голосе заговорил, серьезно глядя на нее:

– Я попал тут в ситуацию, типа… оруженосца для моего друга.

– Экзистенциалиста?

Он озадаченно помолчал.

– Это в смысле толстый чувак?

Она засмеялась:

– Наверное, так.

Он продолжал уже более свободно:

– Его тут пригласили на свидание, понимаешь? Она милая, но, по-моему, он боится. Ну и попросил меня пойти с ним.

– Ой, какой он трогательный!

– Это точно. Ну, типа, он нормальный, честно. Но получается, я вроде как делаю ему одолжение, снисхожу до него.

Не флиртуй, не флиртуй. Никакого намека на заинтересованность. Можно даже подпустить серьезности.

– И какая же роль у меня в этом сценарии? Если его и смутил ее агрессивный тон, то он этого не показал.

– Не знаю. Наверное, просто погуляем, а? Выпьем кофе. Как угодно. Ну, просто чтобы он видел, что я тоже с дамой, и все такое…

Дама? Будто она старуха. Она посмотрела в открытое, симпатичное лицо парня, в его глаза, потемневшие в ожидании отказа. Может, в его просьбе и не было никакого скрытого мотива. Может, он на самом деле искренне хотел подружиться с ней. Да и чего там думать – она в любом случае была не против. Чему быть, того не миновать.

– Могу ли я узнать личность моего сопровождающего?

– Чего?

– Пусть я зануда, но я была бы счастлива узнать твое имя.

Он шлепнул себя по лбу и смущенно хохотнул.

– Блин!

Она засмеялась.

– Извини! Я Мэтт.

Он протянул ей руку, все еще качая головой.

– Прости. Я такой придурок.

– Принято. И, э-э-э, не хочешь ли ты узнать мое имя? Или ты предпочитаешь мисс Икс?

Он снова с улыбкой шлепнул себя по лбу.

– Я Хилари. И я думаю, что с удовольствием выпью с тобой чашку кофе, Мэтт. Спасибо за приглашение.

В его глазах заплясали счастливые искорки.

– Отлично! Просто здорово! Ну, я обещаю, что не буду приставать, и все такое. Черт! Извини! Ну ты понимаешь…

Она удивленно покачала головой.

– Не успела я подумать, как ты меня опередил.

– Точно. Давай я тебя встречу в Айо примерно в восемь?

– Отлично.

– Хорошо. Тогда я пойду.

Он слегка кивнул и ушел. И только тогда ее мысли вернулись к Шону. Она знала, что это нечестно по отношению к нему. Зато она была честна с собой.


– Не поступай так со мной, чувак!

– Я делаю тебе одолжение!

– Ты предатель!

– Это почему?

– Ты дезертир! Ты бросаешь меня в трудную минуту!

– Я тебе, мудаку, помогаю!

– Ты просто ублюдок! Я вычеркиваю тебя из своего завещания!

Мэтт смотрел на Пастернака, пунцового и трясущегося от злости, как квашня, – и не мог не любить его. Он подошел к нему и обнял.

– Все будет нормально, старик. Увидишь.

– Ай! Осторожнее, я обгорел!

* * *
Шон пробирался через выбоины, возвращаясь к курорту, когда проехавшая мимо него секунду назад «сузуки витара» снова появилась рядом с ним. Это была Мэгги.

– Не говори, сама угадаю! Ты ходил на немецкий курорт, чтобы подсыпать им в мюсли слабительное?

Открытая машина, распущенные волосы, темные очки – она выглядела потрясающе. На губах играла все та же лукавая улыбка всезнайки.

И опять, как и в прошлый раз, с лягушками, он не смог ей соврать:

– Нет. Последние четыре-пять часов я добирался общественным транспортом из Антекеры, где меня бросила моя злобная непредсказуемая жена.

Обрати он внимание, заметил бы тень разочарования на ее лице, но она тут же оправилась:

– Что ты ей сделал? Навалил джема в трусы? Он затрясся от смеха. Запрокинув голову, он громко хохотал, представив нелепую картину, как Хилари обнаруживает липкий джем в своих трусиках.

– Если бы ты только знала, как это смешно!

Она была довольна собой, довольна, что рассмешила его. Она поколебалась, видя, что он приходит в себя.

– Похоже, тебе это было нужно.

– А? Да нет – все не так плохо. Я потащил ее смотреть церкви, а ей хотелось поваляться на пляже. В следующий раз поеду один.

Тон был беспечным, но тревога в глазах и дрогнувшее лицо выдавали его. Она почувствовала, как ее переполняет симпатия к этому большому грустному человеку, и ей захотелось как-нибудь помочь ему.

Он храбро улыбнулся.

– Ну что ж, приятно было пообщаться.

– Мне тоже.

Он снова пошел вниз по холму. Он крикнула вслед:

– Слушай! Завтра моя группа едет во дворец Альгамбры, если тебе это интересно.

– Правда?

– Правда.

Он глянул на отблески солнца, тающие на волнах.

– На самом деле я спросил из вежливости. Вряд ли есть что-нибудь хуже целого автобуса отдыхающих, едущих «отметиться» в Гранаде.

Она засмеялась.

– Ты ужасный сноб.

Он поклонился.

– Это правда, мадам.

Она расхохоталась.

– Точно! Вообще-то я пригласила тебя, чтобы самой с катушек не съехать. Ладно. Вернусь к своим баранам.

Он улыбнулся и откинул волосы со лба.

– Все равно спасибо, что подумала обо мне.

– Ага. Верно. Удачи с твоей липкой женушкой.

Она снова завела машину и, помахав рукой, уехала. Он смотрел ей вслед. Хоть бы «липкая женушка» еще не вернулась. Сейчас ему хотелось просто посидеть на балконе с бутылкой холодного пива, наблюдая за закатом.


С ее места в дальнем конце «Европейского балкона» было видно, как в сумерках горы окутывает призрачная пурпурная дымка. Она стояла, слегка отодвинувшись от Мэтта, но с удовольствием ощущая его присутствие, наслаждаясь чувством изолированности, которое рождала музыка. В центре площади духовой оркестр убаюкивал отдыхающих печальными мелодиями. Грустные звуки труб совпадали с ее меланхоличным настроением. Когда сентиментальное алое солнце склонилось за изгиб горы, музыканты заиграли концерт Родриго «Аранхуэс». Хилари сглотнула подступивший ком. Пронзительная ясность флейт будто говорила о ее одиночестве. Она прикусила губу, чтобы сдержать слезы, но это не помогло. Беззвучные судорожные рыдания сотрясали ее тело. Она прижала ладонь ко рту, пытаясь их остановить, но тут же поняла, что смеется над безумием своей ситуации. Мэтт легонько погладил изгиб ее стройного бедра.

– Эй! Ты чего?

Она засмеялась.

– Ничего страшного. Просто этот закат, музыка, горы – я ведь, черт возьми, девушка! Дай мне поплакать!

Он улыбнулся своей открытой, славной улыбкой.

– Как скажешь. Ты уверена, что все в порядке?

– Да. И… – Она потянулась и клюнула его в щеку. – Спасибо. Было чудесно. А теперь я немного прогуляюсь в одиночестве.

Он слегка отпрянул, встревоженный.

– Конечно.

Она ласково взяла его руку.

– Ты был ужасно мил. Извини, компания из меня никудышная. Просто мне немножко надо побыть одной.

– Ладно.

– Хорошо. – Она отпустила его руку. – Увидимся у бассейна, или еще как-нибудь.

– Ага.

Она прошла несколько шагов, зная, что он смотрит ей вслед, потом обернулась и, помахав ему, смешалась с толпой.


Чем больше они пили, тем больше он расслаблялся. Все шло нормально. Она нравилась ему, он нравился ей. Это могло быть самое оно. Пастернак наклонился через столик и взял ее руку.

– Итак, Милли.

– Что, дорогой мой Пасти?

– Ты у нас свинка, да?

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

Она разбудила его своим приходом и мешала уснуть, вздыхая и ворочаясь в масляной жаре ночи. Но он притворился спящим. Он уже решил, что уйдет отсюда пораньше, с первым светом, даже раньше, чем Хилари проснется. Он собирался опередить солнце, пройдя полпути к вершине горы, прежде чем жара достанет его. Сверху все будет выглядеть по-другому.

Он хорошо начал, поднявшись за римский виадук у Маро и пройдя целую милю по реке без остановок. День был свежим, по небу низко плыли тысячи пухлых облаков в ожидании солнца, которое сожжет их без следа. Ландшафт становился все сложнее с каждым изгибом выжженной rio,[10] проложившей свой путь сквозь скалы. Речное русло становилось все круче и через полмили нырнуло в глубокое ущелье. Он свернул вправо от ущелья и начал медленный подъем на гору Навахика по козьим тропам. Солнце уже давало о себе знать; через час начнет жарить на полную катушку. Он глотнул воды и двинулся дальше.


Она чувствовала странный подъем. Ощущение, что как-нибудь все уладится, было для нее внове. Слишком долго Хилари жила с тяжестью в душе. Она не понимала, что с ней происходит, но интуитивно чувствовала, что надо просто позволить вещам случаться, чтобы посмотреть, чем это все закончится. Эта неопределенность странным образом освобождала ее.

Она сожалела, что так жестоко расправилась вчера с Шоном и что его нет сейчас рядом, но она радовалась и возможности побыть одной. Она была уверена только в том, что пойдет на пляж поплавать и поваляться, глядя на мир вокруг.


– Ну и как просрался? Если тебя, конечно, не коробит мой вопрос.

Мэтт заметил, что их затяжное сосуществование с Пастернаком дало сбой. Тот не хотел идти купаться. Не хотел играть в волейбол или бадминтон, кататься на катамаранах. Мэтт даже предложил взять напрокат машину и поехать куда-нибудь, но тот не захотел и этого. Приколист начинал превращаться в зануду.

– Как по маслу. Наверняка солнце растопило все дерьмо в твоих кишках. Выстрелит, как из пушки.

– Знаешь что? Ты самый настоящий мудак, это точно.

– Не выражайся!

Они одолели последние несколько ступеней на пути к давно знакомому мини-маркету. Они ходили сюда каждый день – разглядывали подарки, сувениры, футболки, безобразные оранжевые эспадрильи, – после чего Пастернак покупал «Дейли миррор», кучу пакетов с чипсами и колу, а потом они шли посидеть на пляж. Мэтт искренне радовался, что Тому и Майку улыбнулась удача, но сам он не находил себе места. Непонятно почему, он ждал от отпуска большего. Пастернак расхохотался.

– Черт! Только посмотри на это!

Он перебирал открытки и нашел одну, на которой хипповым шрифтом в духе «детей цветов» было написано «Другая Испания!».

На ней была изображена миловидная блондинка с тремя грудями. Пастернак помахал ею у лица Мэтта.

– Качество! Настоящее качество!

Там была целая серия таких открыток: сотворенное с помощью компьютера фрик-шоу карликов с громадными сосками, официанток с членами и радостных негритянок, кормящих грудью. Пастернак не мог оторвать взгляд. Он купил набор из шести открыток.

– Кому собрался их послать?

– Себе.

Они перешли дорогу к пляжу.

– Наверное, бессмысленно спрашивать тебя, хочешь ли ты окунуться?

– Абсолютно.

Они посидели молча. Мэтт ковырял песок старой палочкой от мороженого.

– Ну и?

– Что?

– Ты не хочешь рассказать мне, что случилось вчерашней ночью?

– Нормально было.

– И все?

– Все. А у тебя?

– Мы не обо мне говорим.

– Теперь о тебе.

Мэтт провел извилистую черту на песке.

– Не знаю.

– Ну, если ты не знаешь, то тогда кто знает, а?

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. Это было странно. Она мне нравится, но… Черт! Звучит нелепо, да?

Пастернак кивнул, как бы приглашая его продолжать.

– В ней что-то есть. Мне кажется, с ней можно разговаривать.

Пастернак снова кивнул.

– Так что произошло?

– Хер его знает. Она вдруг расчувствовалась. По-моему, она рассталась с мужиком или что-то вроде этого. Она практически меня послала. Вряд ли я теперь ее увижу.

Пастернак рассмеялся.

– Что смешного?

– Ты! Жеребчик поймал птичку, но она, рыдая, сбежала от него!

– И это смешно, да?

Глаза у Пастернака блестели.

– Ага, достал, достал! Слабое место!

Мэтт махнул рукой.

– Оставь ты это, жирдяй. Ты не понимаешь, о чем говоришь.

Но внимание Пастернака переключилось на что-то еще.

– О-ох!

– Что?

С дальнего конца пляжа к ним направлялись Том и Майки с тремя девчонками. Мэтт обрадовался.

– Отлично! Моя волейбольная команда!

Пастернак скис.

– Слушай, я сегодня не в настроении выслушивать подначки этих двух персонажей. Я, пожалуй, пойду.

– Ты о чем?

– О них. Об этих самодовольных мудаках. Если они не тискают своих подружек, то… они начинают напрягать меня.

Мэтт засмеялся.

– Ненормальный!

Пастернак решительно рубанул ладонью воздух.

– Нет! Я в отпуске! Не надо мне напрягов.

Он встал. Мэтт прикрыл от солнца глаза ладонью, глядя снизу на своего друга.

– Оставайся, Пасти! Ребята тебя почти не видят.

– Это их проблемы.

Он поднял свой прозрачный пластиковый пакет из мини-маркета и пошел прочь, всем видом демонстрируя свой гнев. Через минуту подтянулись остальные.

– Это Пасти покатился за горизонт?

– Он самый.

– Он выглядел как большое клубничное желе. И точно так же трясся.

Тут вмешалась Милли:

– А куда он пошел?

Мэтт пожал плечами.

– Он сегодня весь день какой-то странный. Просто встал и ушел.

Она печально кивнула.

– Кажется, я понимаю, в чем дело.

Она вздохнула.

– Он такой смешной. Я не знаю.

Она повернулась к Мэтту.

– Не хотелось бы быть занозой в заднице, но… может, позже, когда будет настроение, скажи, пожалуйста, Пасти, чтобы он не смущался. Я нормально все воспринимаю. Он поймет, что я имею в виду.

Мэтт кивнул и встал. Милли удержала его за запястье.

– Не сейчас! Я же не к тому, чтобы ты тут же вскакивал и бежал ему докладывать.

– Не проблема.

К ней присоединились остальные.

– Оставь это на потом, Мэтт.

– Да ладно! Я туда и обратно смотаюсь за десять минут, а то бедняга так и просидит, надувшись, весь день в номере. Я мог бы и догадаться, что с ним что-то не то.

Он помахал рукой и побежал к ступеням.


Он решил остаться на плато. Для подъема выше ему понадобится куда более серьезная экипировка. Для начала нужны хотя бы хорошие ботинки. Снизу невозможно было оценить находившиеся выше крутые откосы. Козья тропа вывела на эту спокойную площадку, но для подъема потребовалось приложить немало сил. Последний час был труден. Ему пришлось буквально карабкаться сюда, на этот выступ, где он сейчас находился. Двигаться дальше было бы безрассудством, особенно ради вида сверху – вряд ли он был бы лучше, чем тот, который расстилался перед ним сейчас. В любом случае, облака, которые все еще плыли по небу, закрыли бы весь обзор. Он сел, болтая ногами над тысячефутовым обрывом, вновь ощутив свою незначительность. И на него снизошло смирение. Он был ничем, его чувства ничего не значили. Сейчас он знал, что если он отдастся на волю природы, если он доверится ветру, тот в целости и сохранности мягко донесет его до земли.

Подтянув колени к подбородку, Шон пошарил в своем мешке в поисках простого ланча, который он себе приготовил. Два вареных яйца, пакетики с солью и перцем, маленький кусочек пармезана и кусок хлеба с капелькой лимонного сока. Он энергично зажевал, запивая еду тепловатой водой, одновременно стараясь впитать как можно больше лежавшей перед ним красоты.

На самой дальней точке его поля зрения завис какой-то темный силуэт. Через секунду он понял, что это. Плавая в восходящих потоках, падая с высоты и скользя с гордой и грозной грацией, летела птица настолько сказочной красоты и благородства, что от одного ее вида у него на глаза навернулись слезы. Орел поднимался ввысь, на секунду закрыв солнце. Шон встал, прикрывая глаза козырьком ладони, любуясь прекрасной хищной птицей и ее фламенко из подъемов и скольжений. В какой-то момент ветер отнес орла так близко к Шону, что тот практически мог заглянуть ему в глаза, которые были не жадно-желтыми, как принято считать, но мудрыми и черными. Он задержал дыхание, пока не почувствовал, что его сердце сейчас разорвется, и когда снова вздохнул, то понял, что смеется в полный голос от радости, стоя на скале высоко в небесах.


Мэтт думал, Пастернак валяется на диване или на веранде, но его ждал сюрприз. Его друг стоял спиной к нему со спущенными шортами. Мэтт уставился на целлюлитные ягодицы, по инерции трясущиеся вместе с Пастернаком, который одной рукой терзал свой пенис, а в другой держал открытку с трехгрудой девицей. Мэтт попятился из комнаты, пока не увидал еще чего похлеще. Напряг, однозначно!


Она ходила кругами, пытаясь привести мысли в порядок. Теперь она сократила список до детского «Хорошо или плохо», и все говорило в пользу Шона. Так почему же она чувствовала себя так плохо, если он был такой хороший?

Ей хотелось быть с ним грубой. Ей хотелось продемонстрировать ему, насколько она изменилась и что при необходимости она способна на принятие взрослых, радикальных решений. Каждый раз, когда ее сознание пыталось ускользнуть в уют воспоминаний, она призывала на помощь практичность. А это означало расширение списка. В конце концов она сдалась, вспомнив, как впервые увидела его, когда он работал над фасадом гостиницы «Британия». Она обратила на него внимание из-за загорелого до черноты тела тем летом и еще потому, что он был единственным среди рабочих, у кого не было татуировок. Но когда она столкнулась с ним на станции, ее поразил его смиренный вид. Не верилось, что такой здоровенный мужик – каменщик, насколько она знала, и строитель – мог быть таким мягким. Она уезжала домой на уикенд и хорошо помнила, как Шон переступал сразу через четыре ступени, одновременно вытягивая шею и глядя на информационное табло. Он спросил, не знает ли она, когда уходит честерский поезд. Он был таким вежливым, что казался пришельцем из другой эры – такой могла бы быть встреча с сэром Уолтером Рэли.[11] Подобная вежливость была обычной в то время. Потом объявили, что отправление всех поездов задерживается на неопределенное время – нормальное явление в пятничные часы пик. Потом они вместе пили кофе в «Корнер-хаус», а через два часа она ехала в поезде на Престон, совершенно потеряв голову от него и от приглашения на ужин в понедельник вечером.

И какими чудесными были первые недели и месяцы. Его интуиция подсказала ему, что она неопытна, а не просто крутит хвостом и набивает себе цену. Будто он все знал и понимал с самого начала. Он был благословением небес, ведь она перешла в последний класс, и пора было решать проблему с сексом. Это было непросто. У нее было много бойфрендов, и к шестнадцати годам она решила, Что позволит уговорить себя на это следующему хорошему парню, с которым пробудет вместе месяц или даже пару недель. Но этого просто не произошло. А потом, в Манчестерском университете, она боялась всего на свете. Там оказалось не так уж много восемнадцатилетних парней, которым Хилари могла бы доверить свою девственность. Если бы она выбрала не того парня, или испугалась бы, или еще что-нибудь, об этом тут же пошли бы слухи. Хилари Бест фригидная. Так что Хилари вообще ничего не делала. Она не стала рисковать. Просто вычитала все что можно из «Мари Клер» и помалкивала, когда ее подружки трепались о сексе, и уезжала на выходные домой, ссылаясь на чудесного, но ревнивого бойфренда.

В общем, он был даром Божьим, этот Шон. Он был романтичен, чувствителен и выглядел при этом как спартанский воин. Они встречались около шести недель без всякого намека на секс, хотя пару раз Хилари пыталась удовлетворить его рукой в своей машине. Она была уверена, что доведет дело до конца, но оба раза он клал свою большую руку на ее запястье, благодарил и застегивался. Позже он признался, что с рычагом переключения скоростей в машине она обращалась куда нежнее, чем с его членом.

У них был смутный разговор о совместной поездке в Париж, и она догадалась, что там и произойдет ее посвящение. Но она не учла такта и чистоты чувств своего любовника. Во время той же исповеди о ее технике мастурбации он признался ей, что боялся заниматься с ней любовью в парижском отеле. Он чувствовал, что сами приготовления, торжественный, почти ритуальный обряд лишения девственности, скорее всего, доведут ее до истерики. Именно поэтому он взял ее неожиданно, когда они обнимались в ее машине, и оттрахал до одурения. Вот так-то. Потом ей казалось, что с ее лица три дня не сходила глупая улыбка. Она стала женщиной.

И ей понравился секс! Ей хотелось заниматься сексом постоянно, везде, во всех позициях. В одну из их первых ссор Шон обвинил ее в предпочтении количества качеству. Он обвинил ее в том, что она предпочитала трахнуться в поезде, а не у него дома, в постели; в том, что она занимается этим, вместо того чтобы почувствовать это по-настоящему. Он был прав. Он все знал. Она восхищалась им.

И он оставался таким до сих пор. Он был прекрасным человеком. Мягкий. Терпеливый. Очень интеллигентный, хотя и близко не такой умный, как она думала поначалу, ослепленная своей влюбленностью. И он всегда был таким занудой. Через некоторое время он попросил ее убрать кивающую собачку с заднего окна ее машины. Но тогда она любила его за это. Ей нравилась его иррациональная неприязнь к повседневным вещам. Эксцентричность, которая делала его особенным. Человеческие качества, из-за которых ей хотелось остаться с ним навсегда.

Ее список ужался всего до двух существенных факторов. Одним из них был несчастный случай, изменивший его – всего чуть-чуть, но так, что именно это сделало его другим человеком, не тем, кого она безумно любила. Ей нужно было проявить больше понимания, как сделал он в самом начале, но она ничего не могла с собой поделать. И оставался еще и второй фактор. Хилари. Самым неуловимым во всей этой печальной истории была сама Хилари. За пять лет она практически открыла себя заново. Она превратилась из двадцатилетней дурочки в самодостаточную – и нетерпеливую – двадцатипятилетнюю женщину. Она стала другой. Это было самым главным.

Лежать на пляже, зарывшись ногами в песок – вот что ей было нужно. В каком-то смысле она повзрослела отдельно от Шона. Она переросла его. Это было больно, но она должна была задать себе этот вопрос. Испытывала ли она вообще какие-нибудь чувства к своему мужу? На этот вопрос пока она не могла дать определенного ответа.

Ее мозг плавился от палящего солнца. Она взяла книгу, но белые страницы слепили ее. Капельки пота ручейками стекали по спине и бедрам на полотенце. Она застегнула верх купальника и пошла к воде, ощущая на своей аккуратной попке взгляды мужиков. Извращенцы! А вдруг ей пятнадцать, откуда им знать!

Она вошла в море и поплыла по золотой солнечной дорожке. От холодной воды ее кожа покрылась мурашками. Она ныряла в волны и глубоко дышала, пока не привыкла к приятной прохладе моря. Она плыла не оглядываясь, наслаждаясь волной возбуждения, накрывающей ее на пути с отмели к чернильной глубине. Она вспомнила мадам Понтелье в конце «Пробуждения», и ее пронзило чувство сестринской общности. В душе запели флейты, убаюкивая ее, скользящую сквозь воды бездонного океана. Она видела, как ветер швырнул чайку, будто воздушного змея, и снова подумала о мадам Понтелье и о самой себе. Ее удел – меланхолия.

Обернувшись назад, она моментально запаниковала. Она еще не устала, но заплыла так далеко! Пляж был едва виден, а ближайшая живая душа дрейфовала на катамаране на приличном расстоянии, до нее не докричаться.

Похоже, ее отнесло подводным течением, и теперь придется прорываться вспять через хлесткие волны. Далеко-далеко на берегу к утесу прижалась маленькая белая вилла. Она взяла ее за отметку и начала грести к берегу.

Она плыла все медленнее, но все же продвигалась вперед. Приблизилась и девушка на катамаране. Теперь Хилари могла разглядеть ее рыжие волосы и зеленое бикини. У нее наверняка будет болеть спина. Вялая медуза болталась на волнах в нескольких метров от нее. Хилари попыталась обогнуть ее, но ее гребки слабели и лишь притягивали скользкую тварь. Она уже приготовилась к ожогу или прикосновению щупалец, когда сообразила, что видит горлышко использованного презерватива. По крайней мере, кто-то хорошо провел время.

Ее мысли переключились на Мэтта. Как он вписывается в общую картину? И вписывается ли вообще? Она отфильтровала все, оставив только главное. Когда она увидела его в самолете и их глаза встретились, она почувствовала что-то вроде толчка. Она не думала о романе с ним. Может, там и вовсе ничего не было, кроме примитивного физического желания. Она согласилась пойти с ним прогуляться, просто потому что ей так захотелось. У нее было такое настроение. Однако что-то внутри нее набирало силу. С самого начала он был ей нужен. И вряд ли ей сейчас хотелось доискиваться причин.

Теперь она почти доплыла до волнорезов. Другие купальщики были куда дальше от берега, чем она. Мелькнула мысль о Бекки, заботливо разминающей атрофированные мышцы стареющих клиентов. Хилари еще повезло. И ей действительно повезло. Надо просто расслабиться и посмотреть, куда выведет ее эта дорога. Она выплыла на мелководье и встала, чтобы пройти последние несколько метров до берега, но набежавшая волна сбила ее с ног. Она легла в воду и позволила мягкому прибою перекатываться через нее, баюкая ее своими мерными толчками.


– Ты не мог бы меня намазать, Майки, милый?

Анке протянула почти пустой флакон «Бергасола». Майки буркнул в свою газету:

– Попроси кого-нибудь другого, дорогая. У меня руки в песке.

Она задержала на нем взгляд. Она не разозлилась. Все равно она не будет с ним встречаться, когда вернется домой. Однако сколько продолжается их роман? Четыре дня? Четыре дня – и он уже не может оторваться от своей сраной газеты ради нее. Пару дней назад он говорил совсем по-другому. Да пошел он. Без проблем. И она отправилась попросить Мэтта. Надо было довериться своему чутью и сразу обратить внимание на его душевные глаза Может, она еще так и сделает. А может, и нет. Все это, в общем, не так уж и важно. Все отлично.


Хилари брела по мелководью, волоча ноги в облаке брызг от волнорезов. Она нашла тихое местечко на дальнем конце пляжа и расстелила полотенце. Потом уселась и стала наблюдать за изящными испанскими девушками, играющими в мяч у кромки воды, возле небольшого обрыва, где их парни, дурачась, скидывали друг друга в зеленую глубину. Только две из них были симпатичными, но у всех были стройные фигурки, как у Кейт Мосс. Может, у них от солнца понижается аппетит, или оно попросту растопило их щенячий подростковый жирок? Она наблюдала, как они прыгают, делают выпады, тянутся за мячом; их упругие спинные мышцы ходили под тугой кожей. В них не было ни грамма лишнего веса, однако тут же сидели их толстые мамаши и волосатые бабули, лениво развалившиеся в утопающих в песке шезлонгах. Если это то, во что ты превращаешься после родов, то лучше не трахаться вообще, решила Хилари.

У нее и так был период воздержания, и довольно продолжительный. Она отряхнула полотенце и пошла вдоль берега. В голове вертелась мысль, что она, в общем-то, не слишком отличается от этих девчонок. Во многих отношениях – особенно в сексе – она была все еще неискушенной. Возможно, психиатр сказал бы, что она злится на Шона за украденную юность. Возможно, один сумасшедший, безнравственный и абсолютно бездумный романчик мог бы вывести ее сознание из тупика. Возможно, это действительно им поможет. Она поняла, что улыбается, – возможно, она просто искала себе оправдание, чтобы трахнуть молодого Мэтта.

Итак, наконец признав, что она действительно хотела переспать с Мэттом – или с кем-нибудь другим, всего разок, чтобы просто посмотреть, – она тут же укорила себя за эту фантазию. Проходя через пляж, лавируя между корзинами и полотенцами, она чуть не споткнулась о Мэтта, даже не успев понять, что это он. Он был с тусовкой других ребят. Был там и обгоревший на солнце толстяк, наверняка тот самый философ, Пастернак. Но она видела только Мэтта. Мэтта, который втирал солнцезащитный крем в узкую спину изящной блондинки. Когда он увидел Хилари, его взгляд сказал ей все. Он открыл рот и начал что-то бормотать, но она прошла мимо, старясь выглядеть равнодушно. Значит, это была она. Хилари даже как-то полегчало, что ей не придется ничего решать. Хватит мечтать – пора снова за работу. Обратно в реальность. Это будет замечательно.


Шон облился из горного источника и наклонился, чтобы попить холодной, с привкусом железа, воды. Он изнемогал от жары. Он выпил последние остатки чуть ли не кипевшей воды из пластиковой бутылки где-то в районе ущелья, надеясь, что этого хватит до возвращения обратно. Но путь через предгорья, где не было никакого укрытия от палящего солнца, вымотал его, и когда он добрался до ручья в скалах, он едва не терял сознания. Он отдышался, попил еще, вытер рот и отыскал место, где можно было посидеть у воды. Рядом с ним большие блестящие черные муравьи суетились вокруг трупика пчелы. Это мелкое копошение рядом со смертью расстроило его. Он поискал на дне рюкзака остатки чего-нибудь съестного. Его пальцы нащупали кусочек хлеба и сырные крошки. Рассыпав их вокруг мертвой пчелы, он сел рядом и стал наблюдать. Муравьи тут же быстро забегали, разделившись на команды добытчиков и грузчиков. Разламывая хлебец на крошки, они утаскивали их в щель в земле. Шону представилось, что он сидит на огромном лабиринте муравьиных туннелей, по которым ползет множество насекомых, целые тысячи колоний трудолюбивых муравьев. Интересно, сколько времени нужно, чтобы, снимая почву слой за слоем, добраться до настоящей земной субстанции? Муравьи. Он бросил последний взгляд на кусочек сыра, который скоро исчезнет под землей, и встал, готовый к переходу через Маро.

Пока он добрался до виадука, ему снова захотелось пить. Был шестой час, но солнце продолжало нещадно палить. Отсюда до гостиницы не меньше часа езды. Он решил спуститься к маленькой деревушке, выпить там пива и двинуться дальше, когда жара немного спадет. Его ноги гудели. Вспомнив, как монахини целовали их, он улыбнулся, направляясь вниз с холма к Маро.

– Ты что, преследуешь меня?

Он заметил ее маленький джип, только когда услышал ее голос. Он поднял голову. На балконе маленькой, аккуратной квартирки стояла Мэгги.

– Ты что там делаешь?

– Ха, хороший вопрос. Что я делаю в собственной квартире?

– Ты здесь живешь?

– Точно.

Он чувствовал себя глупо. Глянул на часы.

– А как же Гранада?

– Автобус был почти пустой. Пришлось объединить их с другой группой.

– Прекрасно.

Он переминался с ноги на ногу, не зная, что сказать.

– А как это тебя занесло в самую недружелюбную испанскую деревню?

– Что, правда?

– О да! Я давно прошу своего босса внести ее в рекламный проспект нашей компании. Приезжайте в Маро – и на вас будут пялиться дети, шипеть старухи, и вас будут игнорировать в барах! Всего за две тысячи песет!

Он засмеялся и глянул на нее снизу.

– Я так далеко пока еще не зашел. Гулял в горах и просто захотел попить пивка.

Она улыбнулась в ответ.

– Стой где стоишь. Может, тебя и обслужат, если я пойду с тобой. Я тут постоянный клиент. В лицо мне больше не плюют. Только в спину.

– Чудесно!

Она спустилась к нему через минуту. К его удивлению, она взяла его за руку. Для нее это было естественным жестом, и он постарался расслабиться.

– А как получилось, что ты живешь здесь?

– Так вот и получилось. Я здесь уже несколько лет.

Она посмотрела на собор у моря.

– Просто решила остаться.

Они дошли до маленькой площади, с которой открывался вид на оливковые рощи, сбегающие к краю утеса.

– Ну как ты, неуловимый мститель? Как твой отпуск?

– Неуловимый. Но милый, спасибо.

Она подняла брови.

– Ну так как, выпьем?

– Конечно.

Они зашли в маленькое кафе напротив церкви. Два старика играли в шашки на столе у открытой двери. У бара трепались три молодых парня, громко хохоча. Шон думал, что они замолчат при их появлении, но они лишь приветственно помахали Мэгги и продолжали болтать.

Мэгги поболтала по-испански с владельцем бара, который поцеловал ее руку и тут же вытер место поцелуя. Он чуть было не вручил ей две монеты по 500 песет на сдачу с банкноты в 1000 песет, которую она дала ему. Она погрозила ему пальцем, оставив одну из монет на тарелке, и провела Шона в дальний конец бара.

– Здесь прохладнее. И дешевле. Не знал?

– Я не был уверен. Во Франции так делают, но обычно в отпуске принято жить на широкую ногу. В общем, я не ищу тут выгоды.

– О! Тогда мне лучше заткнуться со своими глупыми подсказками, да?

Шон засмеялся и поднял бокал.

– За бесполезную информацию!

Они чокнулись, и она бросила на него лукавый взгляд.

– Как твоя липкая женушка?

– Нормально.

– Снова друзья?

– Точно.

– Поэтому ты распеваешь йодли в горах, а она привлекает внимание спасателей на водах?

– Ей не нравятся горы, а мне не нравятся спасатели.

– Просто созданы друг для друга, да?

Он помолчал, прежде чем ответить, набрал воздуху, собираясь что-то сказать, потом передумал, но в конце концов заговорил:

– Наверное, нет, но, с другой стороны, у кого все гладко?

– Чертовски хороший вопрос, – вздохнула она.

Он сидел рядом с Мэгги и рассказывал ей об их встрече с Хилари. Рассказал ей о несчастном случае, о том, как он раздражает Хилари, но не знает, что с этим делать. Раньше она постоянно хотела быть рядом с ним, а сейчас ей не хотелось его видеть. Мэгги молча слушала, глядя на него влажными бирюзовыми глазами. Когда он закончил, она опустила голову.

– Не знаю, что и сказать.

– А что тут говорить. Все непросто. Я провожу отпуск с женщиной, которая хочет меня бросить.

– Как ты можешь просто сидеть тут и говорить все это?

Он хотел повторить за ней этот вопрос, чтобы заставить ее улыбнуться, но вместо этого просто пожал плечами.

– Потому что я вроде как с ней согласен. Ей сейчас нелегко.

– Господи! Неужели она не может проявить хоть капельку понимания!

– Да нет, все зашло уже слишком далеко, как мне кажется. По-моему, ей неприятно даже находиться рядом со мной.

– А тебе? Есть в ней какие-то вещи, которые тебя бесят?

Он почесал подбородок и посмотрел на вентилятор на потолке, улыбаясь.

– Хм-м. Да. У нее есть такой компакт-диск, который называется «Фэн-шуй – Священное Пространство». Я бы с радостью расколотил его вдребезги.

Она улыбнулась.

– А серьезно?

– Я серьезен. Я действительно терпеть не могу эту неземную ерунду.

– Но ты же не за это ее разлюбил, правда? Может, это только часть ее? Тебе кажется это забавным?

– В лучшем случае. А тебе-то какая разница, кстати? Это серьезный вопрос. Почему тебя это так интересует?

Она отхлебнула пива и посмотрела в его голубые, как у Марти Фелдмана, глаза.

– Не знаю. Наверное, ты мне нравишься. Может, я хочу тебя окрутить!

Он сделал изумленное лицо.

– Боже! Не надо!

Она хохотнула и хлопнула в ладоши.

– Не беспокойся! Ты в безопасности! Я когда-то поклялась, что не буду убиваться из-за мужиков. Хотя я все равно ищу подходящего человека. Эй, может, я просто хочу поднять тебе настроение? Я хочу, чтобы ты был счастлив.

– Я и так счастлив.

– Вот уж нет.

Он снова пожал плечами, как бы говоря: «Ну вот, приехали».

Внезапно Мэгги радостно подалась к нему.

– Слушай! Тебе это точно понравится. Это тебя взбодрит! Завтра ночью, в пещерах…

– В пещерах?

– Ты что, не видел указателей? Лас-Куэвас-де-Нерха? Это же легенда – самые потрясающие сталактиты и окаменелости, и еще сталагмиты, которые растут вверх из пола! Потрясающе! Невероятно! Это понравится любому, кто пускает слезу при виде разрушающегося монастыря! В общем, завтра там будут свечи, классическая гитара, таинственная атмосфера – это будет роскошно, обещаю!

Он улыбнулся и кивнул.

– Звучит здорово. Мы сможем достать билеты?

– Сможем. Будешь моим кавалером?

– Без заигрываний?

Она протянула ему мизинец.

– Друзья?

– Договорились.

– Отлично! Там есть кафе над пещерами. Симпатичный внутренний бар с солнечной верандой. Отличный обзор. Давай я встречу тебя на этой веранде в семь. Нормально?

– Более чем. Честно говоря, горю желанием.

Он поцеловал ее в щечку и, поднимаясь по холму, подумал о том, сколько времени пройдет, прежде чем они начнут раздражать друг друга, если, конечно, это начало их отношений.

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

Ритмичные постукивания спинки кровати разбудили его, и он окунулся в гадкую духоту еще до того, как осознал, где он находится и что происходит.

Шон трахал матрац, причем безжалостно, словно хотел бедрами раздавить лягушку. Во сне он раскачивал кровать с такой силой, что она придвинулась к стене и отстукивала неустанный бит. Любой прохожий решил бы, что здесь орудует извращенец. Шон перевернулся, его волосы разметались по мокрому, липкому от пота лицу, пока он пытался сообразить, что к чему. У него был настолько яркий сон о нем и Мэгги, что проснуться без нее было мучением. Хуже всего было счастливое осознание, что они скоро встретятся и что он влюбился. Ему хотелось обсудить это безумие с Хилари, но Хилари снова ушла. Когда он вернулся накануне ночью, Хилари уже спала, абсолютно голая, лишь набросив на гибкую спину влажное полотенце. Он сел в ногах ее кровати, с нежностью глядя на жену. Затем он стал гладить ее спину и наклонился, чтобы поцеловать хрупкие плечи. На этот раз не было никаких средств от насекомых, которые могли бы оттолкнуть его – только его собственная неуверенность. Если он пойдет до конца, получится, будто он ее насилует. Он чувствовал, что именно так и будет, и остановился. Он лежал, глядя в потолок, и думал, так ничего и не придумав. Он встал и, завернув в платок несколько кубиков льда, приложил его к ноющим вискам. В какой-то момент он снова провалился в неглубокий сон. Теперь его матрас был мокрым от растаявшего льда и ночных кошмаров.

Приняв душ, он решил выйти на улицу поискать Хилари, надеясь найти ее возле бассейна. И, только шагнув из номера в ослепительно яркий день, он понял, сколько времени проспал. Была середина дня. Парящее над землей солнце раскалило докрасна терракотовую дорожку, и ему пришлось возвращаться в комнату за сандалиями для короткой прогулки до бассейна.

Листья лимонных деревьев трепетали в мареве дня, словно приветственно машущие ладони. Впереди поливальная машина разбрызгивала воду по саду. Он остановился переждать ее и тут же подумал, изменится ли что-нибудь, если он пройдет сквозь туман брызг. Тогда он уже был бы у бассейна. Изменится ли его жизнь, если он сделает это?

У бассейна Хилари не было, и он растерялся, потому что совершенно не представлял, как провести день. Он скучал по ней. Ему хотелось быть с ней или, по крайней мере, поговорить с ней, чтобы прояснить хоть что-нибудь.

Он потащился обратно к номеру. Это был, пожалуй, самый жаркий день за неделю. Пот медленно скатывался по его бокам и голеням. Его коротковатая рубашка прилипала к груди и спине. На этот раз он подождал, пока разбрызгиватель сделает круг, чтобы охладиться под его струями. Он снова подумал о Мэгги и решил, что не влюбился в нее, а просто она ему очень-очень нравится. В любом случае, ему хотелось снова с ней увидеться.


И снова это была идея Пастернака, и снова его обломали. Владелец гаража никак не велся на его уговоры.

– Слишком гранде! Слишком гранде!

– Да скажи толком, чего ты от меня хочешь? – пробормотал Пастернак, слезая с просевшего мотороллера.

С остальными проблем не возникло. Анке, Криста и Милли водили скутеры дома, в Неймегене. Они быстро убедили хозяина в своем мастерстве, сделав круг по дворику. Каждая из трех девчонок могла взять одного пассажира, в результате толстый Пастернак оставался в одиночестве. Сначала он попытался внушить владельцу, что у него дома есть свой мотороллер.

– Я крутой пацан в Манчестере, чувак. Я – Стинго! Главный стиляга!

– Какой скутер у твой?

Он сделал мечтательно лицо.

– Большой золотой скутер!

Владелец гаража с сомнением покосился на большой живот Пастернака, подумал и пренебрежительно махнул рукой.

– Расскажешь девочкам!

– Серьезно! Крутой пацан! Главный стиляга!

– Какой скутер?

– Большой золотой «ламборджини».

– «Ламбретта»?

– Си!

Хозяин указал на «Ли-200».

– Покажи мне. Прокатись.

Спустя минуту переднее колесо скутера врезалось в основание пальмы. Хозяин, похоже, веселился не меньше остальных. Приобняв упирающегося Пастернака, он провел его обратно в гараж и посадил на простенький, но надежный «мотогуцци», преподав ему трехступенчатый курс вождения. Через несколько минут главный стиляга возглавлял группу из четырех скутеров, мчавшихся по Аутовиеда-де-Атлантика к аквапарку в Ла-Калета.


Попивая обжигающе горячий эспрессо на маленькой террасе в горной деревушке Хатар, она хихикала себе под нос. Это предел мечтаний Шона. Всегда простые вещи. Если бы он был тут, с ней, это был бы звездный час его отпуска. Бедняга Шон. Она вспоминала записку, которую написала ему, чтобы просто сказать, что она сожалеет, и что это не его вина, и что она пытается с собой разобраться, – но в конце концов смяла ее и сожгла на обочине дороги. Это была его вина. Она стояла в дверях спальни и смотрела на него – и не чувствовала ничего. Это была его вина, а если нет, то и ее вины там не было. Ей было неприятно, что она обращалась с ним так паршиво, и она собиралась поговорить с ним об этом. Но, хотя она сожалела о своей грубости, больше она не жалела ни о чем. Ей не в чем было оправдываться, и она не собиралась идти на попятный. Оставить записку значило оставить причину для оправданий, а ее не было. Промокнув глаза салфеткой, она оставила под блюдцем 200 песет.

Она бродила по тихим улочкам, пустынным из-за полуденной жары. Похоже, она взобралась на самую высокую точку в этой деревне. Выше было только маленькое кладбище, к которому вела узенькая тропка; все остальные улочки и аллеи спускались вниз с того места, где она стояла. Она нашла тенистый балкон на пике, от которого сбегала к церкви извилистая дорожка. Перегнувшись через перила, она могла видеть проходившую вдалеке процессию, поднимающуюся вверх к кладбищу. Старики в черных куртках и беретах несли гроб, а укутанные платками женщины и дети в черных штанишках замыкали шествие. Хилари не могла оторвать от них глаз, понимая, что подглядывать неприлично, но понимая и то, что они ее не видят и не увидят еще долго. Звон козьих колокольчиков создавал успокаивающую элегию дрейфующему горному зефиру. Она уже хотела развернуться и пойти обратно к машине, когда процессия прошла последний поворот и медленно, шаг за шагом, начала подниматься по самому крутому отрезку.

Хилари стояла, склонив голову и прикрыв глаза, чувствуя на себе неодобрительные взгляды, осуждающие ее вторжение в самые интимные основы этой деревушки. Она была туристкой, подглядывающей, как жители деревни хоронят своего мертвеца. Она чувствовала их скрытую ярость и боялась поднять голову. Она крепко зажмурила глаза и открыла их, только когда процессия должна была миновать ее, и тут же уперлась взглядом прямо в угольно-черные глаза маленькой красивой девочки лет пяти-шести. Девочка улыбнулась ей и протянула цветок, прежде чем мать дернула ее за руку, чтобы она не отставала. Маленькая девочка обернулась, чтобы снова посмотреть на Хилари; ее глаза сверкнули. Гроб уплыл прочь, поблескивая в жарком мареве дня. Она вытерла глаза и пошла к машине, чувствуя себя мелкой и незначительной. Однако ей стало легче, по крайней мере, ушло ощущение беспокойства. И все равно она ничего не понимала. Она могла лишь сесть в машину и поехать дальше. Это было все, что она могла сделать.


– ОСТОРОЖНО! БЕРЕГИСЬ! ТОЛСТЯК ЛЕТИТ!

Пастернак летел по извилистой водяной горке, и его вес позволил ему набрать умопомрачительную скорость. Его бросало от борта к борту, бум-бум-бум, а он даже не мог закричать, хотя его спину здорово натерло о шершавый желоб горки, он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, пока его швыряло из стороны в сторону и несло к крохотному, размером не больше полотенца, бассейну с бутылочно-зеленой водой.

– Это безопасно, это безопасно, это безопасно! – повторял он про себя, сердце ушло в пятки, и он заорал от ужаса перед неизбежным падением: – А-А-А-А! МЕРТВЕЦ!..

Последние слова разобрать было невозможно, потому что он плюхнулся в зеленую ледяную пучину соленой воды, опускаясь все глубже и глубже, слыша шелестящие трели пузырьков воздуха и стук крови в ушах. Он уже начал бояться, что никогда не достигнет дна и не сможет подняться на поверхность, когда внезапно от порыва холодного воздуха у него перехватило дыхание. Он сглотнул, подрагивая, и попытался отдышаться, когда рядом с ним мелькнула ярко-красная вспышка купальника Анке. Похохатывая, он подождал, пока она вынырнет, и прижал ее к себе.

– ЭТО БЫЛО ЧЕРТОВСКИ ЗДОРОВО, ДА! – завопил он с утрированным северным акцентом.

Она засмеялась.

– Слишком страшно для меня. Я лучше полежу на солнышке и позволю мужикам желать меня.

– А мне можно тебя желать?

– Только не так сильно, как я желаю тебя!

– Вранье! Только обещаешь!

Он игриво оттолкнул ее и очень удивился, когда она схватила его за задницу.

– Мадам, я вас умоляю, соблюдайте приличия!

Они поплыли к краю бассейна. Милли ожидала их на солнечной террасе, ужасно довольная. Она что-то прятала за спиной.

– Угадайте, что я достала для нашего гиганта?

– Шоколадку?

Она покачала пальцем, улыбнулась и достала спрятанную «Дейли миррор».

– Ух ты! Отлично! Где взяла?

– Какой-то парень хотел выбросить ее в урну, и я спросила, можно ли мне взять.

– Классно!

– Он хотел сто песет за нее.

– Не может быть!

– Не может. Я тебя надула.

– Хотелось бы.

Она печально взглянула на него, но не стала продолжать эту тему. Он уселся рядом с ней и тут же вперился в свой любимый таблоид.

– Что это с твоей спиной! Она вся в ссадинах!

– Это от водяной горки. Там всегда так.

– Нет! Слишком сильно! Ты уверен, что тебя не поцарапала какая-нибудь горячая девчонка, Пасти?

Он сделал обиженное лицо.

– Конечно нет! Посмотри на спину Анке – у нее то же самое!

Милли хихикнула и подвинулась ближе.

– Ты будешь изучать самые важные мировые события, подтяжку груди Патси Кенсит и все такое, а тетя Милли полечит твои сексуальные раны… – Она любовно толкнула его и поцеловала в плечо. – …Кокосовым маслом, йа?

Пастернак с радостью закивал головой.

– О, йа, йа! О, очень йа!

Она шлепнула его и принялась за работу. Никогда еще девушка не уделяла ему столько физического внимания. Это было чудесно. У него тут же встал, и ему пришлось переключиться на результаты финальной игры лиги регби, до которых ему не было никакого дела, чтобы хоть как-то сдерживаться. Он изо всех сил прижался бедрами к полу, чтобы скрыть эрекцию, и перелистывал страницы, не разбирая слов. Он был готов кончить. Черт, он же действительно сейчас кончит!

– Эй, подожди! Что это было?

– Что?

Он почувствовал себя виноватым, думая, что она вычислила его и вот-вот разоблачит.

– Переверни страницу назад…

Он вернулся на спортивную страничку.

– Вот это!

Это был раздел знакомств.

– Фантастика! Читай вслух, Пасти!

Испытав облегчение и расслабившись, Пастернак с готовностью подчинился:

– Женщины ищут мужчин, или мужчины ищут женщин? Или женщины ищут женщин? Или мужчины ищут козлов?

– Ты знаешь, что мне не нравятся такого рода разговоры, дорогой.

Она игриво шлепнула его по спине и наклонилась, прижавшись к нему грудью.

– Пожалуйста! Господи, только не начинай снова! – взмолился Пастернак.

– Давай читай! Что угодно!

– Ладно. Как насчет этого: «Уютная блондинка около сорока, хорошее белье, БЖМП, ищет НКВТН с ЧЮ, БД для встреч или большего».

Милли уставилась на страницу.

– Что эта вся херня значит? Пастернак засмеялся.

– Коды, в принципе, все одинаковые. Всегда так пишут: ЧЮ – «чувство юмора». Ты бы тоже так написала?

– А остальное? Это в Англии так принято?

– Безусловно.

– Это бред! Это… невероятно!

– Мы, знаешь ли, сумасшедшая нация…

Она покачала головой и снова его подтолкнула.

– Продолжай! Мне любопытно!

– Оставь это для девочек…

Она снова нетерпеливо его пихнула.

– Ладно. «Без жилищных и материальных проблем» – это тоже довольно стандартное сокращение. Так, а это что еще за муть? НКВТН? ВТН – это «высокий темноволосый незнакомец». Может, «не короткожопый высокий темноволосый незнакомец»?

Он шлепнул себя по лбу.

– Черт! Это же явно «некурящий высокий темноволосый незнакомец». И, э-э, «без детей», по-моему. В общем-то, дамочка без претензий.

– Уютная? Что это значит?

Пастернак прокашлялся и едва слышным голосом ответил:

– Большая. Понимаешь? Полная. Любвеобильная. Уютная.

Милли задумалась.

– Получается, жирная, богатая тетка с крашеными волосами хочет высокого красавчика с деньгами и без детей, йа?

– Два раза йа.

– А ему-то какая корысть?

– Вообще-то «без финансовых проблем» – это вроде как хитрость. Она говорит, мол, я, возможно, не бедная, но и не дура. Платите за себя сами, парни. У жиголо никаких шансов. Но на самом деле она это не всерьез. Она хочет потрахаться с молодым красавцем, но ее гордость не позволяет ей сказать об этом открытым текстом. Она говорит, что у нее есть кое-какие деньги, что она жадная до секса…

– Где так написано?

– Хорошее белье. Это все равно что вывесить красный фонарь.

– Хорошее белье! Боже мой! Вот старая шлюха!

– Знаешь, я так не думаю. Я могу очень хорошо представить, что это за женщина. Скорее пятьдесят, чем «около сорока», отчаянно одинокая. Она на любой вариант согласна. Разве тебе ее не жаль?

Она не ответила. Когда Пастернак повернул голову и посмотрел через плечо, то увидел, что Милли как-то странно на него смотрит. В ее взгляде была чистота и нежность. И любовь.

– А ты и вправду особенный, а? Не знаю, как может парень в двадцать лет быть таким… чувствительным!

Опаньки! Он поднялся и сел, отвернувшись от нее, проигнорировав комплимент.

– Слушай! А давай напишем свое объявление! Такое стебное «одинокое сердце», а?

– Стебное?

– Шутливое. Ненастоящее. Напишем что-нибудь для прикола!

Она неуверенно пожала плечами.

– Хорошо.

– Ну давай, помоги мне. Посмотрим. Мы напишем полную противоположность тому, что обычно требуют остальные. То есть то, чего они на самом деле хотят.

– Ну вот, снова философствуешь.

– Ага: «Толстый неудачник, 20, БЧЮ, БМФЖД, ищет кого угодно для секса. Везде».

Она засмеялась и хлопнула в ладоши.

– Переведи пожалуйста!

Он ответил голосом Лео Гетца:[12]

– Оке, оке, оке! Слушай сюда, да? Оке – «Толстый неудачник, 20, без чувства юмора, без машины, финансов, жилья и друзей, ищет кого угодно для секса. Везде». Это чертовски честно, как думаешь?

Она чмокнула его в щеку.

– Ты сумасшедшее животное. Если бы ты не был богатеньким, я бы решила, что ты себя описал! Но ты же знаешь, что можешь получить меня в любое время, а? Везде.

Она попыталась удержать его взгляд, но его глаза нервно забегали, и он снова вернулся к голосу Лео Гетца:

– Хватит дражнить миня!

К ним, гогоча, подбежали запыхавшиеся Мэтт, Криста, Том и Майки, вдоволь накатавшиеся на водных горках. Пенис Тома вылезал из ширинки его дурацких купальных трусов, к вящему веселью Анке и Милли. Вовремя, подумал Пастернак.


Лежа около бассейна, Хилари почувствовала, что обгорает, но ей лень было переворачиваться. Ей было и так хорошо. Ну и пусть она немного обгорит, что с того. Через пару дней она снова будет дома. Снова жизнь, снова реальность, а это будет еще одно воспоминание. Однако она обрадовалась, когда к ней подошла блондинка из гидов с толстыми щиколотками, предлагающая рекламные листовки таймшеров.[13] У Хилари появилась причина подняться. Она посмотрела на красиво оформленную брошюру – раскладку, которая сама по себе была интересно сделанной. Обычно девушки предлагали брошюрки Шону, а тот выкидывал их, не читая, едва гиды исчезали из виду. Предложение было заманчивым.

ПОЛУЧИТЕ ВАШ ВАУЧЕР ЦЕНОЙ В 8000 ПЕСЕТ

Примерно тридцать фунтов, подумала она. И что я за это должна?

ПРИЕЗЖАЙТЕ на пляжи курорта Мирабель, и там вы найдете качество, роскошь и изысканность, присущие всем курортам Мирабель. Посетите наш великолепный курорт и получите ваучер стоимостью в 8000 пт., который вы можете использовать в любом из рекомендованных Мирабель парикмахерских салонов, магазинов, салонов красоты или гольф-клубов – выбор за вами! Если ваше пребывание на Коста ограничено, просто насладитесь коктейлем на красивейшем «Балконе Мирабель», откуда открывается прекраснейший вид на дома.

(Полная инструкция на обратной стороне.)

Ее не особенно интересовала перспектива ужина на одну персону в выпендрежном средиземноморском отеле, но ей понравилась идея экскурсии по курорту. Она знала, что не станет вписываться ни в какие авантюры. Ей даже не нравилась сама идея таймшеров. Время по частям. Что-то в этом сочетании настораживало Хилари. Однако она определенно заинтересовалась. К тому же нельзя сказать, что она не успевала отмахиваться от других предложений. К черту! Она поедет. Она вписала свое имя и номер апартаментов и отдала листовку удивленной и обрадованной девушке.


Шону хватало и того, что он сидел с Мэгги на террасе и попивал пиво, наблюдая, как солнце растворяется в море, но когда они спустились в пещеры, он понял, что она была права. Он никогда не видел ничего подобного.

Пригнувшись под низким потолком одного из коридоров, они прошли по грубым закругленным ступеням, вытертым до блеска. Воздух, в котором чувствовался запах пота тысяч туристов, проходивших группами каждый час, был древнее и первобытнее, чем в любых развалинах, где он бывал. Но никакие миазмы истории и никакие рассказы Мэгги не могли подготовить к открывшемуся его взору огромному, словно из других миров, гроту. Он застыл, глядя на это великолепие, зная, что задерживает пришедших на концерт людей, но не в состоянии двинуться, не вобрав в себя полностью зрелище этого изобилия сталактитов, кристаллов и колонн – пред ним лежали века. Это было причудливо-прекрасно и невероятно сверхъестественно, особенно благодаря игре теней и дрожащих силуэтов от сотен и сотен свечей, расставленных повсюду. Поначалу Шону показалось, что эта пещера напоминает ему сцены из «Доктора Немо» или даже «Чужих». Если бы эти величественные, огромные столбы вдруг начали кровоточить, Шон бы даже глазом не моргнул. Он двинулся по ступеням вниз и, заметив смеющиеся глаза довольной Мэгги, сел рядом с ней.

Она вручила ему программку, где рассказывалось о древних музыкальных традициях этого региона, но когда невысокий задумчивый гитарист представил аккомпанирующих музыкантов и начал играть, Шон сразу же узнал мелодию. Это были «Классикал Гэз» – или если не именно они, то определенно тот же стиль классической гитары, на основе которого впоследствии Мейсон Уильямс[14] создал свою более доступную версию. Шон посмотрел в программку: «Астурия» (1892).

И больше ничего. Это было волшебно. Шон закрыл глаза, ритмичные аккорды переливались через него и проникали в самое сердце. Он почувствовал, как бедро Мэгги прижалось к его бедру, когда мимо них протиснулся один из опоздавших. Шон так и продолжал сидеть, чувствуя тепло ее бедра, слушая музыку. Склонив голову набок, он любовался мистической игрой светотеней, захваченный волшебным действом. Время перестало для него существовать.

Он присоединился к шквалу оваций и снова закрыл глаза. Бойкую польку, если это была полька, сменили один за другим два диссонансных экспериментальных пассажа, а затем внезапно, словно из ниоткуда, его ошеломило страстное, тоскующее вступление следующей пьесы, знакомой, будто любимая колыбельная из детства. Убаюкивающая и печальная, она потрясла его трагической неизбежностью своей истории. Однако он был уверен, что никогда прежде не слышал этой вещи. Никогда. Он снова посмотрел в программку. «Recuerdos de la Alhambra».

Воспоминания об Альгамбре. Вещь была так же незнакома Шону, как и ее волшебное название, и когда запоминающееся тремоло мягко окутало его душу, он крепко зажмурился и поплыл от аккорда к аккорду прямо к пронзительному романтическому крещендо так уверенно, словно он сам написал ее в своих снах прошлой ночью. Он дышал вместе с музыкой и позволил ей проникнуть глубоко в его душу, а потом еще плотнее прижал ногу к теплому бедру Мэгги.


– ДА! ДА! ЙЕССС! О, ЙА! ОХ, АБСОЛЮТНО ТОЧНО, ОПРЕДЕЛЕННО ДА!

Остальные игнорировали его и продолжали идти в тени узких улочек.

– Су-упер! ПРОСТО охрененно!

Майки обернулся и потрогал его лоб.

– Чего ты там бредишь?

Пастернак с сияющими глазами указал на постер.

– Мы должны туда пойти! Обязательно!

Все повернули назад и уставились на дешевенькую афишу в большом окне бара. Мэтт прочитал ее вслух:

– Бар «Нарранха» рад дать знать о вернуца Ив и Кристоф и их триумфальный «АББА-Арабески» кабаре-шоу. Есть фсе ваши любимый хит!

Пастернак восторженно раскинул руки.

– Мы просто ОБЯЗАНЫ там быть! Девчонок не надо было уговаривать.

– Считай, что мы уже там!

– Я тоже!

Том, выглядевший сегодня скромно в своих шортах хаки, продемонстрировал в презрительной ухмылке свои большие, плоские передние зубы. Из-за этих зубов Мэтт пару раз чуть не закатал ему в пятак. Не то чтобы он что-то имел против Тома – просто его бесили эти зубы, когда тот вдруг начинал вести себя по-мудацки. Именно так он сейчас себя и вел, и Мэтту снова хотелось его приложить как следует. Вдобавок Том заныл жалобным детским голоском:

– «АБ-БА»! Кому нужна эта чертова «АБ-БА»?

Пастернак удивленно на него посмотрел.

– Я даже не собираюсь удостаивать это высказывание ответом. Если ты не понимаешь – ты не понимаешь. Но это, попомни мои слова, будет одним из лучших моментов твоего отпуска. Это просто свалилось с неба прямо тебе в руки. Это дар небес, чувак! Будет здорово!

Криста взяла Тома за руку.

– Послушай, он прав. Будет весело.

Том выплеснул злость на свою красивую спокойную подружку, которая к тому же была выше его ростом.

– «АББА»!

Он выдернул руку.

– Идите сами!

Он побежал по улице, остановившись лишь для того, чтобы крикнуть:

– Если бы я знал, что это будет пошлый дискотечный отпуск, я бы сэкономил денег и полетел на Фларес!

Засмеяться в такой ситуации – хуже не придумаешь, но от вида его красного злого лица они не выдержали и расхохотались.

Том, обычно спокойный и уравновешенный, не на шутку распсиховался и был готов взорваться. Гордо подняв голову и став от этого еще более смешным, он глубоко дышал, стараясь держать себя в руках.

Негодующе сверкнув на них злыми глазами, он крикнул:

– САЛАГИ!

И побежал. Криста двинулась было за ним, но Майки удержал ее.

– Оставь его на несколько минут. Он сам успокоится.

Она поморщилась.

– Что это с ним?

Пастернак вышел вперед, зажал нос и с ученым видом гнусаво затараторил:

– Он думает, будто ты его предаешь. Он никогда никого не любил и никогда ничего подобного не чувствовал. Он понял, что это не в его власти, и почувствовал свое бессилие и одержимость тобой. Он хочет, чтобы в целом мире были только ты и он, он и ты, навсегда. Он чувствует, что идет на компромисс, разделяя тебя с нами. Каждый пикник на пляже, каждое путешествие на катере, каждая дискотека – это еще больше потерянного времени для бедняги Тома, времени, которое он хотел бы провести с тобой, дорогая Криста. У нас осталась всего пара дней. Ему трудно поверить, что у него есть такая потрясающая девочка, как ты, и глубоко внутри он чувствует, что недостоин тебя. Естественно, он не верит, что по приезде в Голландию ты его не забудешь. Боюсь, он безнадежный, хотя и распространенный случай. Аккуратнее с ним. Спасибо за внимание.

Он слегка поклонился и отошел назад. Остальные, обалдев, уставились на смешного толстяка. Милли потрясенно покачала головой.

– Самое смешное, что он прав. Криста кивнула.

– Я должна была сама догадаться! О, господи! Ну и ну!

Майки расхохотался и захлопал.

– Мои поздравления, доктор Фрейд!

Он лукаво подмигнул остальным.

– Если бы ты обратил свою интуицию на собственный случай, тогда дело могло бы сдвинуться с мертвой точки.

Пастернак, чувствуя взгляд Милли, изо всех сил постарался скрыть свое смущение, но тут же нашелся:

– А что касается меня, детка Майки, то я буду здесь сегодня вечером, буду танцевать и размахивать руками, будто мне все по барабану. Вот такой я, Майки, человек. Добрый Доктор Приколист!

Мэтт улыбнулся и хлопнул его по плечу. Майки сделал хитрое лицо, будто ему лучше знать Пастернака, и они отправились искать Тома.


Мэгги прижалась спиной к деревянному ограждению обзорной площадки и смотрела на него, такого одинокого и потерянного.

– Теперь тебе лучше?

Он оторвался от чудесной панорамы сверкающего моря.

– Намного. Это было просто… прекрасно. Как ты и сказала – роскошно.

– Никогда не видела, чтобы мужчина так плакал.

Он прямо взглянул на нее.

– Я часто плачу. Это мне помогает выпустить запертые глубоко внутри чувства. Это были не горькие слезы. Все было просто… чудесно.

Он снова обернулся к морю. Она проследила его взгляд до развалин старой смотровой башни над Маро. Встав на цыпочки, она осторожно вытерла слезы с его лица. И, заглянув в его глаза, решилась.

– Пойдем, – сказала она, – я хочу тебе кое-что показать.


Даже четырехколесный привод маленького юркого джипа не спасал от почти отвесного уклона грязной дороги. Шону приходилось наклонять голову в сторону Мэгги, уворачиваясь от веток, пока «витара» прорывалась сквозь заросли, скользя по старым листьям. Из-за разбитой дороги машину перекосило, и Шон оказался почти на полметра ниже места водителя. Со стороны Мэгги берег резко обрывался к темнеющим внизу оливковым рощам и теплицам с помидорами. Со стороны Шона была набережная, ведущая к усаженному елями мысу и приземистой старой смотровой башне. Они проехали еще один поворот, и грязная дорога вывела их на маленькое плато, окруженное деревьями. Здесь дорога кончалась. Дальше был обрыв в море.

Они сидели в джипе с работающим двигателем. Мэгги с трудом сглотнула и слегка подалась вперед. Казалось, она пытается взять себя в руки или набраться храбрости для следующего шага. Шон решил промолчать. Резкий треск цикад разрывал тяжелый, душный воздух. Ощущение было как перед грозой.

Прямо перед ними стояли два кривых тиса, чьи узловатые ветви переплетались годами. Почти над самым обрывом рос тис поменьше, под ветвями которого стояла небольшая мраморная скамейка. Шон вылез из машины и медленно зашагал к ней, а подойдя, поставил на нее ногу и, уперевшись локтем в колено, опустил подбородок на ладонь, глядя вокруг. В метре от скамьи был обрыв к морю. Прямо над ними нависала башня, построенная сотни лет назад, чтобы предупреждать о нападении мавров, финикийцев, генуэзцев. Шон улыбнулся. Теперь это были британцы, немцы и скандинавы.

Когда он отступил на шаг от скамьи, рядом что-то блеснуло. Прямо перед скамьей стояла плита, мемориальный камень. Памяти Дениз Томпсон. 6.5.1919 – 19.9.1992.

Он склонил голову.

– Про нее я и вспомнила.

Он не слышал, как Мэгги подошла.

– Когда-то я приходила сюда каждый день. Давным-давно.

Она взяла его за руку и повела по горной тропинке, которая виляла туда и сюда, пока не вывела их на еще одну крохотную площадку. Напрягая зрение в призрачном сумраке, он едва видел узенькую извилистую тропку, ведущую к маленькому пляжу, до которого, казалось, никогда не добраться.


– МАНИ-МАНИ-МАНИ!

Они окружили беснующегося посреди танцпола Пастернака, протягивая песеты, ероша ему волосы и толкаясь. Пастернак отрывался вовсю, размахивая руками, словно отгоняя невидимых мух, под классику «АББА». Он подпевал во всю глотку, но после веселой «Ватерлоо» и такой же заводной «Дай мне» начал сдавать. Теперь ему нужен был старый добрый кислород. Ему хотелось сохранить немного энергии на потом.

С удовлетворением он огляделся. Все танцевали, смеялись, потели и подпевали бесспорным чемпионам евроданса. Том и Криста жадно целовались в центре забитой народом танцплощадки и отрывались друг от друга, только чтобы изобразить танец, больше похожий на половой акт, – Том прижимался сзади к девушке, положив руки ей на бедра, пока она извивалась в его объятиях. Пастернак поднял вверх два больших пальца. Том сунул два пальца в рот, по-прежнему сияя и наслаждаясь моментом. Милли стояла в стороне, держа выпивку разгулявшихся друзей, свистящих и вопящих. У Ив и Кристофа редко была такая благодарная аудитория, и они были в экстазе. Энтузиазм Пастернака и компании заразил всех присутствующих в зале, в основном людей среднего возраста, позарившихся на дешевую выпивку в «счастливый час». После трех песен Пастернак поднял с мест всех теток, которые до этого просто хлопали и смеялись, пока не поддались всеобщему угару. Толстяк прыгал, как мячик, в самом центре, радостно выбрасывая кулаки в воздух. Он снова это сделал. Он снова всех завел. Он на самом деле был Доктор Приколист.

Однако венцом его славы стал момент, когда прослезившиеся Ив и Кристоф вышли поклониться в третий раз, с сожалением оставляя отзывчивую аудиторию, чтобы поехать на последнее свое ночное выступление в другом клубе. Когда Кристоф начал собирать свою установку и отключать микрофоны, Пастернак подобрался к нему и что-то прошептал на ухо.

Кристоф был счастлив пообщаться с фанатом и указал тому на микрофон. Потом поставил обратно свои клавиши на стойку сбоку сцены. Через несколько секунд Пастернак взобрался на маленькую сцену. Те, кто пошел к бару, чтобы получить свою дешевую выпивку до наступления полуночи, начали оборачиваться, смеясь над толстым парнем на сцене.

– Лееедиии и джентльмены! Прекрасная Ив и потрясающий Кристоф… – Он прервался, подождав, пока не утихнут спонтанные аплодисменты и свист. – Ив и Крис прекрасно развлекли нас сегодня вечером, и я думаю, вы согласитесь…

К свисту и топоту добавились крики: «Вали оттуда, толстый!»

– Сейчас, сейчас – обещаю. Но сначала позвольте мне исправить оплошность этого отличного выступления. Пожалуйста, присоединяйтесь ко мне в наслаждении этим последним шедевром «АББА». Спасибо.

Кристоф сыграл вступление. Пастернак сглотнул и крепко вцепился в микрофон, стараясь выглядеть как Барри Уайт.[15] Он видел поднявших руки девчонок, горделиво улыбающихся в переднем ряду. Он слышал свист и мяукание.

– Давай, Пасти! Давай, сынок!

Его друзья застыли в предвкушении. Им не верилось, что Пастернак отважился на такое шоу. Он улыбнулся Ив, которая подтанцовывала рядом. Кристоф, совсем размякший от умиления, кивнул толстяку. Это было то, что нужно.

Не хочу говорить
О том, через что мы прошли...[16]
Шквал восторгов чуть не сбил Пастернака с ног, когда его друзья и все остальные ринулись к сцене, повсюду были руки и ноги, сияющие улыбки, все танцевали, скакали и отдавались музыке. Пузатые мужики оставили свое пиво на столах и присоединились к всеобщему веселью. Толпа вопила, как на рок-концерте. Пастернак пел во все горло, не слыша собственного голоса, но инстинктивно чувствуя, что попадает точно в ноты. К моменту припева сцена была забита счастливой публикой, и когда пришло время, Пастернак, в слезах экстаза, откинул голову назад и проревел слова с такой яростью и силой, что сам удивился, откуда что взялось:

– ПОБЕДИТЕЛЬ ПОЛУЧАЕТ ВСЕ… Беснующаяся толпа вместе с Ив и Кристофом подпевала:

– ТЕПЕРЬ ВСЕ В ПРОШЛОМ!

Он увидел тянущую к нему руку Милли. Голос начинал садиться. Он сунул микрофон ближайшему желающему и спрыгнул на пол. Вытащив Милли из толпы, он прижал ее к себе и поцеловал со всей страстью, на которую был способен.

– Боже мой, – прокричала она, облизывая губы. – Это было здорово. Сделай так еще раз.

И он сделал. Он не мог ошибаться.


Она опустилась на скамейку. Он сел рядом. Мэгги смотрела прямо перед собой невидящим взглядом, и он заметил маленькую горку камней, на вершине которой возвышался маленький крестик.

– Это мой.

Он хотел встать, но она удержала его за руку.

– Дай мне сказать. Я хочу рассказать тебе.

– Да, пожалуйста.

Шон чувствовал каждый скачок ее настроения, пока она говорила.

– Когда я впервые приехала сюда, то провела всю зиму в солярии. Можешь себе представить? – горько засмеялась она.

– 1986. Мы с мамой купили его по каталогу. Четыре трубки – «Филипс» – мы думали, это круто! Соседи платили деньги, чтобы у нас позагорать. Когда я закончила школу и приехала сюда с девчонками, я была вся оранжевая. Мой самый первый загар. Мне казалось, что я красивая.

На слове «красивая» ее голос дрогнул, и ему захотелось прижать ее к себе, но он сидел и слушал.

– Тогда это был скорее курорт для тех, кому от восемнадцати до тридцати. Мини-юбки, стройные ноги, попсовые песенки – я помню наизусть каждое слово этих чертовых песен.

– И что случилось?

– Это была моя вина. Мне отчаянно хотелось быть первой, кто переспит с официантом. Мы все такие были. Представляешь? Сраный испанский официант! Вряд ли их можно винить за то, что они этим пользовались. Мы сами на этих бедняг просто наседали.

Шон кивнул.

– Я стала встречаться с этим парнем. Его на самом деле так и звали – Мануэль. Мы всю неделю над этим смеялись. Никогда не думала, что буду любить кого-то, как я любила Мануэля, с его маленькими усиками и плохими зубами. Когда я вернулась сказать, что я беременна, они тут же сомкнули ряды. Мануэль? Никакого Мануэля не знаем.

Она горько засмеялась.

– Ну и кто в результате посмеялся последним, а?

Он покачал головой.

– И ты осталась?

– Я просто так решила, и все. Не знаю, что случилось, возможно, это был выкидыш, но прежде чем я что-то поняла, я уже истекала кровью, попала в госпиталь и потеряла ребенка.

Шон снова посмотрел на кучку камней. На могилку.

Мэгги, одолев самое трудное, сухо закончила:

– У меня не было страховки, чтобы оплатить больничные счета. Я была позором семьи и собственным позором, а потому я просто осталась. Я и ребенок. Не беспокойся, ее там нет. В госпитале мне ее не отдали. Мне пришлось заплатить даже за то, чтобы узнать, девочка это или мальчик. Это было так паршиво…

Шон нагнулся, привлек ее к себе и обнял своими огромными руками.

– Иди ко мне.

Она слабо улыбнулась.

– Да ничего. Я просто хотела, чтобы ты все это знал. Чтобы хоть кто-то…

Она замолчала и посмотрела на море, и на этот раз в ее глазах стояли слезы, хотя она все еще улыбалась.

– Чтобы кто-то знал обо мне.

– Господи Иисусе.

Она засмеялась.

– Точно. А потом я наткнулась на это место. Оно… живое, полное духов, тебе не кажется?

Шон кивнул.

– В общем, я успокоилась, сделала собственный памятник и просто…

Она глубоко вздохнула.

– Ну вот. Я нашла место на горе, там, где я могла бы жить с моим ребенком. Ну и просто прижилась. Поначалу мне казалось, что я Жанна Д'Арк, ходила за молоденькими девчонками и пыталась предостеречь их от соблазнов. Вот кого ты мне напомнил, когда я впервые тебя встретила. Будто у тебя миссия. Ты даже не задумывался, прав ты или нет.

Я была такой же. Заходила в номера к девчонкам и оставляла презервативы у кроватей. Меня чуть не уволили.

Она снова вздохнула и покачала головой.

– Но потом это ушло, понимаешь?

Она посмотрела на Шона, и он кивнул. Когда она говорила, веснушки на ее носу шевелились, и Шону захотелось поцеловать ее.

– Я не чувствовала себя… ограбленной. Мне все еще было восемнадцать, и я говорила на почти безупречном испанском. В общем, я решилась. Я зазывала отдыхающих в бары, где мне платили. То же самое с прокатными конторами и автобусными экскурсиями. С каждой продажи я что-то имею. Потом перешла в недвижимость, особенно когда начался бум. Я даже таблетки продавала – просто чтобы удостовериться, что у подростков будут нормальные «колеса».

Она уткнулась носом в плечо Шона.

– Вот и все. Это я. Рыжая девчонка из Данбара, которая живет здесь.

Она пожала плечами. Шон еще крепче прижал ее к себе. Она чувствовала, что это не страсть, а дружеская поддержка, поэтому не стала искать его поцелуев и тоже обняла его.

Он поднялся и подошел к краю пропасти. Она присоединилась к нему. Шон отклонился назад, к ней.

– Можно тебя кое о чем спросить?

– Конечно.

– Как ты назвала ее?

Она помолчала.

– Бонита.

– Красивое имя.

– Была такая песня, помнишь? Когда мы девчонками приезжали сюда в отпуск, мы были такие юные, красивые и… свободные. Да, мы были свободны. И танцевали под эту песню. «Ла Исла Бонита».

Она отвернулась от него и встала на краю утеса.

– Но ты и сейчас свободна. Ты же вне закона. Если уж ты не свободна, то кто тогда свободен?

Она подумала над этим.

– Мне нужен мужчина, все равно нужен. Какая уж тут свобода.

Он не мог поднять глаза. Как неловкий юнец, он растерялся и не знал, что делать. Он чувствовал ее зовущий взгляд. Когда Мэгги снова заговорила, в ее голосе была боль:

– Есть еще одна причина, по которой я здесь осталась.

– И что это за причина?

– Не могу тебе об этом рассказывать.

– Попробуй.

– Было бы гораздо лучше, если бы ты позволил мне показать тебе это.

– Когда?

– Завтра у меня выходной.

До этого она говорила в темноту, а теперь с улыбкой повернулась к нему.

– Извини, что я жалуюсь. Знаю, у тебя тяжелый период. Просто помни, что я у тебя есть, ладно?

Он улыбнулся.

– Всегда, когда тебе будет нужно.

– Спасибо.

Она бросила на него хитрый взгляд.

– Просто пыталась тебя зацепить, пока ты расслабился. Нельзя же меня за это винить, да?

Он громко засмеялся, отчего она тоже начала хохотать. Она взяла его за руку и повела обратно к джипу.

– Заведи будильник. Ты не пожалеешь. Встретимся у телефонов в восемь, хорошо?

– Хорошо.

Закрыв дверь со своей стороны, он ощутил дрожь, которой не чувствовал уже давно. Он поежился, будто от холода. Хотя, возможно, это был страх.


Он чувствовал, как Милли неотрывно смотрит на него с другого конца комнаты. Он по-прежнему торчал на кухне, притворяясь, что готовит для всех закуски и выпивку. Она старалась выглядеть страстно. Вряд ли это ее красило – она стала точь-в-точь как Брук Шилдс в «Прелестной малышке»,[17] которая изображает страсть. Он украдкой глянул на нее. Черт! Он уперся прямо в глаза! И в этих глазах была любовь. Большая любовь. Черт! Он должен это как-то разрулить. Рано или поздно ему не отвертеться. Все остальные, как обычно, пойдут парочками в их неймегенский номер. Мэтт ляжет спать. Останутся только Милли и он. Наедине. Распаленная, горевшая желанием Милли, особенно после того, как он продемонстрировал свои чувства в баре «Нарранха». С самого начала она добивалась его тела и сейчас ждала, что все случится в эту ночь. Великую ночь.

– Эй, Пасти! Что там с выпивкой, чувак?

Он очнулся на том же месте, застыв у дверцы холодильника. Это был его последний шанс. Если он покинет свое убежище на кухне и выйдет к ним, тогда ему конец. Пути назад не будет, и ему придется переспать с Милли. Дерьмо, дерьмо, дерьмо! Как же ему этого хотелось! И как же это было невозможно!

Он вывалился в комнату с глупой улыбкой:

– О-ох, вах-вах, бе-е!

Они неуверенно засмеялись:

– Чего? Что он говорит?

Пастернак засмеялся безумным смехом, тыча пальцем в Мэтта:

– Бе-бе-е!

– Что?

– Он нажрался, – заявил Мэтт. Лицо Милли потухло.

– Он вроде нормальный был только что. Когда мы все вернулись.

Пастернак закатил глаза и умудрился даже пустить слюну изо рта. Мэтт вскочил.

– Черт! Я уже видел его таким. Он отключается!

Он щелкнул пальцами, как бы иллюстрируя это. Пастернак чуть не обнял его. «Отличная работа, дружище, – подумал он. – Я твой должник».

Мэтт оттащил его в ванную и сунул головой в раковину.

«Ну зачем так грубо», – подумал толстяк. Каким-то чудом он сумел изобразить, что его рвет. Мэтт, дружище Мэтт, обтер его холодным полотенцем и увел в спальню. Через несколько минут он вернулся с полотенцем и тазом.

– Вот, старик. Проспись. Не знаю, слышишь ли ты меня, но с твоей стороны кровати таз, на случай, если тебя снова будет тошнить. И на тумбочке у лампы стакан воды. Спокойной ночи.

Он закрыл дверь. Пастернак улыбнулся. Есть! Он перевернулся, действительно совершенно разбитый, и стал слушать доносящийся из комнаты гул голосов, обсуждающих его. Его там не было, и все равно он оставался в центре внимания.


Он спал как суслик и даже не почувствовал, как она скользнула к нему под одеяло. Он не чувствовал прикосновения ее грудей к своей спине, когда она потянулась к его члену; он не чувствовал, как она терпеливо, любовно мяла его и гладила. Он не почувствовал ее теплых губ, когда она взяла его в рот, и не услышал, как она тихонько вздохнула, сдаваясь. Или он притворялся, что не слышит. Когда она нежно поцеловала его в плечо, шепнув: «Спокойных снов, любимый Пасти», она не могла знать, что его глаза широко открыты и тупо пялятся в балконную дверь.

ДЕНЬ ШЕСТОЙ

Она приняла душ и оделась около часа назад, но они до сих пор не обмолвились ни словом. Он так и сидел на балконе, закинув ноги на стену и глядя на море. Их взгляды встретились лишь один раз, когда она вышла взять полотенце. Шон выглядел покорным и виноватым, и действительно печальным. Этого она не ожидала. Хилари не особенно задумывалась над его чувствами, но инстинкт подсказывал ей, что он уйдет в себя, отгородится, как ребенок, громко распевающий песни, чтобы не слышать, как ссорятся родители. Прошлой ночью, в ожидании развязки, она разыграла целую серию воображаемых споров с Шоном и из всех вышла победительницей. Все эти мысленные диалоги начинались с того, что Шон, пританцовывая, входил в комнату с завтраком на подносе и будил ее веселым: «Привет, путешественница!» Она действительно думала, что он так и сделает, – или, может быть, подсознательно она даже желала именно этого. Если бы его первые слова после трехдневного враждебного молчания были: «Привет, путешественница!» – то он вполне заслуживал той отповеди, что она собиралась ему дать.

Но он не сказал этих слов. Он вообще ничего не сказал. Он не был ни злым, ни веселым – он просто вышел на балкон и торчал там. Теперь уже Хилари самой хотелось сесть рядом и поговорить – по крайней мере, начать разговор об их отношениях и прийти к какому-то решению, – но чем дольше тянулось это молчание, тем труднее ей было сделать первый шаг. Она постояла у дверей патио, наблюдая за ним. Его длинные волосы ложились волной на сильные плечи и были той же длины, что и всегда. Шон редко подрезал их, но они будто и не отрастали. Ей всегда нравились его золотистые волосы. И его спина.

Преисполненная нежности к нему и презрения к самой себе, она подошла к холодильнику, налила два стакана апельсинового сока и села в кресло рядом с ним.

– Привет.

Она чуть было не брякнула «Привет, путешественник», но вовремя спохватилась. Его ответ потряс ее.

– Все как-то плохо, тебе не кажется? По-моему, нашим отношениям пришел конец.

Она совершенно растерялась. Именно это она говорила себе всю неделю. Именно такое будущее она строила для себя. Но когда Шон произнес эти слова, она не почувствовала ничего, будто речь шла о других людях, не о них. Когда она потом думала об этом, она вспомнила тот день, когда ее дядя приехал забрать ее из школы и сказал ей, что ее отец умер. Как и Шон, он разделил свои слова на два предложения: «У папы был сердечный приступ. Он умер, милая».

Потому-то именно это роднило оба случая, придавая им ощущение нереальности. Хотя сообщение было окончательным, неопределенность его первой части будто оставляла надежду. Когда дядя Алан сказал ей об отце, она долго не могла поверить, что это правда. Она представляла, как бежит в больницу к его постели и находит какую-то деталь, мелочь, которую упустили остальные. Но, конечно же, все эти мечты были безнадежны. И теперь она себя чувствовала точно так же. Она целыми днями размышляла о том, какой будет ее жизнь без Шона, и строила планы. Но когда он сам сказал это, она была потрясена.

– Это то, чего ты хочешь?

Он даже не запнулся:

– Думаю, да, именно так и есть.

Только теперь он посмотрел на нее, немного смягчившись.

– Тебе не кажется, что так будет лучше?

Она опустила голову.

– Не знаю.

Она чувствовала себя обманутой. В конечном счете он бросал ее!

Ей пришла в голову сумасшедшая мысль о том, что, если бы она сидела со стороны его слухового аппарата, ей было бы намного легче. Идиотизм!

Он встал и допил сок.

– Зато я знаю. По-моему, все и так ясно. Это очень, очень печально, но… – он погладил ее все еще влажные волосы, – …это реальность.

Она удержала его руку и поцеловала ее. На глаза навернулись слезы. К ее неприятному удивлению, Шон вырвал руку.

– Мне кажется, ты сейчас поступаешь нечестно.

Она моргнула.

– Что?

У него был строгий вид.

– Вспомни, какой ты была в Антекере.

Она посмотрела ему в глаза.

– Ты ненавидишь меня, да?

– Если тебе так легче.

– Ублюдок!

Он пожал плечами и вернулся в комнату.

– И куда это ты собрался?

Входная дверь открылась и закрылась. Хилари осталась сидеть, механически отталкиваясь ногами от стены, и раскачивалась на стуле. Злые слезы жгли ей глаза.


В номере наверху Даррен, который только что проснулся, отвернулся от балкона и сунул голову под подушку. Во рту была помойка. Голова раскалывалась от пульсирующей боли.

– Ублюдки! Сраные яппи! Неужели не найти другого места для споров? Восемь утра! Только о себе и думают!


Пока он шел по лестнице, в его душе бушевали эмоции. Неужели это был он, там, на балконе? Как он мог так с ней поступить? Бедняжка Хилари. Неужели он действительно сказал все это?

Он покачал головой. Да, сказал. И именно то, что ему хотелось сказать. С ней все будет в порядке. Он дал ей то, чего она хотела. Он вернул ей ее юность.

Шон провел по лицу тыльной стороной ладони, стирая пот и выступившие слезы. Глубоко вздохнув, он одолел последние ступени. Он не мог сказать ничего определенного о своей дружбе с Мэгги. Его тянуло к ней, и она, казалось, хотела понять его, а он в этом нуждался. В этом не было ничего плохого. Хилари, если у нее есть хоть капля совести, не может пожаловаться на то, как все повернулось. Это было то, чего она хотела, – и у нее были все основания хотеть этого.

Мэгги уже ждала его, сидя в своей «витаре» и рассматривая карту. Когда Шон встретился с ней взглядом, она одарила его необыкновенно счастливой улыбкой и, поднявшись, помахала рукой. Ему стало хорошо. Он почувствовал прилив энергии и побежал к машине, запрыгнув в нее одним впечатляющим прыжком. Она захлопала в ладоши и чмокнула его в щеку.

– И куда мы едем? Давай, давай – скажи мне!

– Успокойся! – засмеялась она. Он начал щекотать ее.

– Ну расскажи!

– Расскажу, когда приедем. Веди себя хорошо! Расслабься и наслаждайся поездкой!

Он наклонился и осторожно поцеловал ее в шею.

– Спасибо, – сказал он.

Ей было приятно, но она старалась не показывать этого.

– За что?

– За то, что пришла мне на помощь. Спасибо!

Она шлепнула его по руке.

– Веди себя прилично!

Он откинулся на спинку кресла и наслаждался ветром, треплющим волосы. Они свернули у Альмунекар и начали подниматься в гору.


Пастернак чувствовал себя глубоко несчастным. Он ничтожество. Он просто неудачник.

Девушка, которую он хотел, девушка, которую – надо быть честным – он любил, залезла к нему в постель, чтобы соблазнить его. Все, что ему нужно было сделать – это… сделать это. Но он не сделал. Он лежал как большая перепуганная медуза, прикидываясь, что спит, до самого утра, пока она не собралась и не ушла.

Какой позор! Чертов неудачник! Он ненавидел себя и хотел умереть.

К нему заглянул Мэтт, чтобы посмотреть, как он себя чувствует.

– Я сказал остальным, что мы встретим их на пляже.

– Угу.

– Ты пойдешь?

Пастернак ответил самым жалобным голосом, которым объяснял матери, что не может идти в школу, когда там играют в футбол:

– Я лучше посплю, пока не приду в себя.

– Ладно. Хорошо. Ты знаешь, где нас найти. Мэтт закрыл дверь. Пастернак смотрел в стену. Он знал наверняка, что у него никогда больше не будет такого прекрасного шанса. Она была сексуальной, живой, умной, забавной, терпеливой, и она обожала его! Не было никакой проблемы!

Он застонал и перевернулся на другой бок. Оставалось всего две ночи. Две ночи, чтобы что-нибудь придумать.


Хилари абсолютно не понравился этот мужчина. Что вообще такое с этими испанскими бизнесменами? Они что, сговорились выглядеть как Дэвид Суше?[18] Парень из конторы по прокату машин, маленький директор комплекса, кассир в банке вчера, а теперь этот неприятный гуру таймшера с черными глазами и аккуратными усиками – каждый из них был лыс, развратен и дорого одет. И никто из них не был выше пяти футов. Теперь Хилари уже абсолютно точно знала, что он специально старался задевать ее грудь.

– Никакого давления, мадам, это есть большое решение и необходимо думать над таким серьезным обязательством. Но также помнить, что осталось только тридцать три прекрасный дуплекс апартмент и больше людей приезжает смотреть каждый день. Мне не нужно продавать. Эти место сами себя продает.

Хилари кивнула, закончив осмотр. Поначалу она старалась выглядеть веселой и заинтересованной, задавая вопросы и заглядывая в шкафчики. Но мрачное утреннее настроение снова вернулось к ней, и когда он показывал ей гимнастический зал и бассейн, глухая тоска поглотила ее уже полностью. Это было не для нее. Это удел пар, семей, любовников. Второй дом под средиземноморским солнцем – не слишком хорошая мысль для одинокой разведенки. Она плелась за ним, кивая, когда он к ней обращался, однако думала о другом: «И кто покупает эти дома? Сколько людей думает об этом? И что вообще такое этот таймшер? Что бывает, когда подписываешь бумаги под влиянием момента, а потом просыпаешься жителем Торрокса или Ринкона? Неужели так же ходишь за молоком и газетами в ближайшую лавку, как в Эштоне-под-Лаймом? Сколько нужно думать, планировать, размышлять перед вложением денег в этот таймшер, прежде чем на самом деле решишься изменить свою жизнь и переехать жить в новое место?»

Она неожиданно развеселилась. Маленький щеголеватый менеджер обрадовался тому, что заставил ее улыбнуться.

– Вы нравится? Думать, вам понравится?

Она улыбнулась ему.

– Думаю, мне понравится. Возможно. Она отклонила его предложение выпить коктейль на балконе и спустилась к взятой напрокат машине. Ее нужно было вернуть сегодня. Уже. Выезжая из комплекса, Хилари заметила целую шеренгу кабинетов специалистов. Среди салонов красоты, ветеринаров и гадалок был даже немецкий психиатр. Список предоставляемых услуг был написан по-немецки, но она поняла, что доктор Шеен был очень квалифицированным специалистом. Если здесь есть спрос на немецких психиатров, то наверняка будет и на гомеопатию и нетрадиционную медицину. Почему нет?


Между деревнями Вента-де-Рика и Вента-дель-Фрейль Мэгги резко свернула направо и выскочила на грунтовку, которая шла под таким невероятным углом, что, когда Шон обернулся, ему показалось, они вот-вот полетят в тартарары навстречу своей смерти. Дорога резко вильнула направо, и с этого места машина пошла ровно. Они ехали через лес. Козы молча наблюдали за ними, а потом снова принимались щипать траву. Когда лес начал редеть, из-за кустов и камней выскочил волк, который бежал за ними с полмили, рыча и оскалив зубы. Шон засмеялся, хотя на самом деле немного испугался.

Сквозь ветви начали пробиваться лучи солнца, ложась на дорогу неровными полосами. Мэгги подмигнула ему.

– Это здесь.

Он хотел что-то спросить, когда внезапно дорога вышла к идеально плоской площадке, после которой начинался каменистый склон горы. Шон засмеялся. Здесь было гораздо прохладнее. Поначалу ему показалось, что это из-за езды в открытой машине, но теперь они остановились, а воздух оставался по-прежнему прохладным.

– Где мы?

– Он спрашивает, где мы! На вершине мира!

Она выскочила из машины, подбежала к багажнику и открыла панель за запасным колесом. Шон подошел, чтобы помочь. Мэгги вытащила большой фиолетовый рюкзак.

– Что это еще за ерунда?

Она засмеялась и прижала палец к губам.

– Скоро все узнаешь.

Она огляделась, возбужденно посмеиваясь.

– Идеально. Условия просто идеальные. Но надо поспешить. Нужно взять максимум от воздушных потоков, пока есть возможность.

– Я должен просто кивнуть?

– Пожалуйста.

Она повозилась с рюкзаком и начала вытаскивать из него огромное желтое покрывало, расстилая его по траве. Шону захотелось глянуть вниз с обрыва. Она крикнула ему вслед:

– Я бы на твоем месте не стала этого делать!

– Почему?

– Объясню через минуту. Иди сюда и помоги мне.

Она вернулась к «витаре» и бросила ему цельный дутый костюм вроде комбинезона для горнолыжников, только плотнее. Он начал было раздеваться, но она жестом остановила его, показав, что это надевается поверх одежды. Надеть костюм оказалось удивительно просто. Одна застежка раскрывала его, как спальный мешок, внутри были еще две застежки, сохраняющие тепло тела. Она подняла вверх оба больших пальца и вернулась обратно к парашюту, прикрепив к нему два маленьких кресла, вроде детских сидений в машине, но побольше.

– Там, наверху, очень холодно, – сказала она, не отрываясь от работы, натягивая какие-то тросики и застегивая карабины, проверяя их надежность. До Шона пока еще не дошло.

– Там, наверху?

– Там, наверху.

– Ты это о чем? Я думал, может тебе нравится запускать больших воздушных змеев, или что-то вроде того. Я был настроен развлекать тебя с часок, а потом вернуться в деревню пообедать.

Мэгги, все еще колдуя с нейлоновым шнуром, обернулась к нему через плечо.

– Если бы я вчера тебе сказала, что мы будем летать в шести тысячах футов над землей и уповать только на ветер, ты бы не пришел, не так ли?

Она видела, как он тяжело сглотнул, прежде чем ответить.

– Хрен бы я пришел! Она засмеялась.

– Ну что ж, приятель. Вот тебе еще одна причина, по которой я здесь живу. Параглайдинг. Не слишком распространенное явление в районе Лотиан.[19]

Шон разинул рот.

– Параглайдинг?

Это было все, на что он был способен, – повторять за ней, как попугай. Мэгги была оживленной и счастливой, как миссионер, несущий благую весть.

– Естественный, природный оргазм обещаю. Я подсела на это, когда умер мой ребенок. Эти хиппи пожалели меня и привезли сюда посвятить в свой секрет. Знаешь, иногда люди говорят о дне, который изменил их жизнь. Так вот у меня и случилось. Ты не можешь ценить жизнь до тех пор, пока не побываешь там, наверху, – и это действительно меняет твое восприятие жизни. Ты можешь протянуть руку и коснуться неба.

Шон стоял как истукан, кивая и улыбаясь, но не в силах понять. Она взяла его за руку и понизила голос:

– Это безопасно, милый! Это одно из немногих мест в Европе, где параглайдинг на самом деле безопасен. Конечно, нужен правильный ветер, чтобы парить, но вся хитрость во взлете и посадке. Особенно во взлете. Тебе нужна высота, чтобы сразу же попасть в восходящие потоки, но необходим и разгон, вроде постепенного падения, пока не оседлаешь ветер. Большинство гор здесь – это скалы и камни, поэтому для хорошего взлета нужен хороший обрыв.

Шон кивнул.

– Звучит страшновато, на мой взгляд.

– Ничего подобного! Только не для тебя! Не беспокойся, красавчик, – я бы тебя сюда не притащила, если бы не была абсолютно уверена в том, что тебе это понравится. Ты говорил мне, что поднимался в горы, так? Он снова кивнул.

– Так вот это… ничто! Просто ничто! Подожди, пока ты совершишь прыжок, и твоя жизнь изменится!

Шон опять сглотнул.

– У тебя тут получился охрененный воздушный змей.

Она ободряюще посмотрела на него.

– Именно это и делает полет безопасным. Давай залезай. Тетя Мэгги сегодня делает всю работу.

Он немного приободрился.

– Что? Так мне не придется подниматься в воздух одному?

– Без тренировки? Не говори ерунды!

Он нервно и возбужденно засмеялся.

– Нет, мы полетим тандемом. Все, что тебе нужно будет сделать, – это сконцентрироваться на взлете и посадке. Когда я закреплю нас как следует и хлопну тебя по спине два раза, начинай разбег. Тебе просто нужно будет бежать. Даже если ты почувствуешь, что поймал ветер, – не останавливайся. Беги до тех пор, пока я не хлопну по спине три раза.

– Ясно. А что там насчет посадки?

Она бросила ему шлем.

– Я все тебе объясню, когда мы поднимемся. Мы полетим до плотины в двух-трех милях отсюда на восток, плюс минимальная поправка на угол полета парашюта. Потом мы полетим направо вдоль берега, прямо над Нерхой и Маро, и приземлимся на маленьком пляже около Сан-Кристобаля. Тот же принцип и при посадке. Я хлопну тебя два раза, и тогда беги изо всех сил. Я тебе скажу, что делать.

– А как же машина?

Она засмеялась.

– Я скину ее вниз на парашюте. Шучу. Я договорилась с парнишкой в Венте, который подгонит ее к пляжу.

Мэгги шагнула в свою петлю, проверила натяжение и шлепнула Шона по шлему. Он усмехнулся. Он был зажат и напуган, но ему очень хотелось ощутить все это.

– Ты в порядке?

Он кивнул.

– Хорошо. Просто расслабься. Надо подождать минуту-две, когда подует правильный бриз. Может, чуть больше. Но как только я хлопну тебя по спине – беги, хорошо?

– Без проблем. Не могу дождаться.

– Хороший мальчик. Именно так – будь постоянно расслабленным. Я очень опытный пилот. Тебе понравится.

Они ждали. Шон чувствовал, как за его спиной дрожит от нетерпения Мэгги, ожидая правильного момента. Внезапный страх переполнил его. Что он делает? Он собирается прыгнуть с горы с абсолютно незнакомым человеком! Он начал придумывать подходящее извинение, чтобы выбраться отсюда, когда вдруг почувствовал, как напряглась за его спиной Мэгги. Она что-то подобрала, подтянула и резко хлопнула его по плечу два раза. Он не мог двинуться с места.

– ПОШЕЛ! ПОШЕЛ! ПОШЕЛ! – закричала она, толкая его между лопаток. – БЫСТРЕЕ! ПОТЕРЯЕМ ВЕТЕР!

Шон пересилил дрожь в ногах и побежал к обрыву. Он понял, почему она попросила его не смотреть вниз. В десяти метрах от них начинался резкий обрыв в бездонную пропасть. И тут его ноги начали терять силу. Он топтался на месте, борясь с ветром. Какие-то хлопающие звуки в ушах, и внезапно огромный желтый парашют был уже впереди них, а потом за ними и над ними, оттягивая их назад, тормозя движение. Он с трудом переставлял ноги, используя всю силу своего тела, чтобы нести их вперед, и вдруг – рывок! Ветер подхватил их и понес в небо.

Эйфория! Его первой мыслью было – ничто в мире не имеет значения. Ему хотелось завопить от радости. Ветер ударил в купол и поднял их еще выше. «Витара» была от них всего лишь на расстоянии плевка, и Шон увидел закругленный последний выступ скалы, а за ним был обрыв, потом кусты и песчаная тропинка – они могли сломать себе ноги, если бы парашют не раскрылся. Некоторое время он просто смотрел на проплывающие под ногами облака и окутанные тишиной пики гор. Он почувствовал хлопок по плечу и услышал резкий звук. Он повернул голову назад, чтобы услышать, что она ему говорит.

– Теперь можно не бежать!

Он глянул вниз. Его ноги до сих пор выписывали в воздухе кренделя. Он расхохотался. Ему хотелось кричать. Под ним лежал спящий океан, поверхность которого была зеркально-спокойной, за исключением пенной кромки прибоя. Даже микроскопические лодки и скутеры казались частью застывшего пейзажа. Вода переливалась завораживающими цветами, от прозрачно-зеленого на мелководье к светло-синему и холодно-черному на глубине.

Чем выше они поднимались, тем сильнее и холоднее становился ветер, отчего у него заболели уши. Слезы струились по его щекам, срываемые резкими порывами воздуха, но ему хотелось подняться еще выше. Он не слышал, что она ему говорила, и просто кивал. Они поднимались все выше. Он чувствовал натяжение строп, гудящих на ветру. Он посмотрел вверх, на огромный, наполненный ветром купол, и крепче ухватился за крепление.

Теперь под ними проплывали снежные вершины горных пиков. Он был потрясен, переполнен чувствами и абсолютно не боялся. В его голове зазвучала песня «Бездна» группы «Меркури Рев». Безмятежная и воздушная, она идеально подходила к ощущениям Шона. Периодически ему в голову приходила мысль о том, что вся эта штуковина может в любой момент гробануться, но ему было все равно. Там, где он сейчас был, ничто не имело значения. Это был чудесный полет.

Их резко дернуло и понесло вниз, на глазах снова выступили слезы. Он вытер лицо и посмотрел на расстилавшуюся под ними воду. Сейчас они снова опускались к горам на мягком воздушном потоке. Сверлящий звук в ушах смягчился. Впервые ему пришла в голову мысль, что Хилари была где-то внизу и подумать не могла, что точка в небе – ее муж. Да и с чего бы?

Они снова падали вниз и, подхваченные быстрым течением более низкого потока, неслись к поверхности моря. Держась за стропы для устойчивости, Шон повернулся к Мэгги.

– Это потрясающе!

Он слышал, как она громко смеется. Она слегка потянула купол вниз, ловя ветер.

Их бросало из стороны в сторону по глубоким параболам, будто лодку в шторм, и он думал, что их перевернет. Потом они выровнялись и теперь летели быстро и низко. Это была нирвана. У Шона перехватило дыхание. Он был готов сказать ей, что больше не может, и она, словно почувствовав это, хлопнула его по плечу два раза и крикнула:

– Крути педали!

Они опустились настолько низко, что Шон уже мог различать звук двигателей моторных лодок и веселую болтовню десятков людей на пляже.

– Не торопись! Мы будем садиться за пляжем, понятно? На дальнем конце, там, где плоская площадка, видишь? Трава и песок.

Он кивнул и схватился за стальную конструкцию.

– Это легко. Расслабься. Мы лишь немного пробежимся, а потом просто пойдем пешком. Как только попадешь ногами на песок, чуть пробегись и иди, а я сделаю остальное.

И она сделала. Мэгги с такой легкостью справилась с парашютом и идеально его сложила, что Шону стало даже стыдно за ту панику, которую он развел наверху. Но какое приключение! Когда она закончила укладывать снаряжение, Шон подошел к ней и обнял. Ей было приятно, хотя она и не показала этого.

– Ну, что я тебе говорила?

– Правду, – улыбнулся Шон.


Пастернак был не просто рад – он был в экстазе! Он придумал отличный план и не мог дождаться воплощения его в жизнь, но у остальных была сиеста. Ему придется потерпеть. Но теперь он вполне созрел для маленькой прогулки до пляжа. Не просто созрел, а горел желанием прогуляться к пляжу. Он нашел всю банду на обычном месте и, направляясь к ним, хохотнул про себя в предвкушении.


Это была первая автомобильная пробка, в которую она попала в Испании. Ей была видна причина задержки – по дороге в гору со скоростью улитки ползла колонна бензовозов. Никто не рисковал и не шел на обгон в этом месте, потому что по встречной полосе бешено неслись машины. Оставалось дотянуть еще милю-две до развилки.

Ее мысли вернулись к Шону. Она ужасно с ним обращалась. Она не винила его за то, каким он был сегодня утром, – она заслужила это. Но под этим что-то крылось. Обычно Шон так себя не вел. Он не то чтобы перегнул палку, но действовал слишком уверенно. Это было на него не похоже – такая решительность, когда был шанс оставить все как есть. Если следовать этой линии, то похоже, что он действовал не в своих интересах, а это значило, что он страдал ради нее. Он хотел облегчить ей задачу. Когда она это поняла, она вовсе не была тронута, а, наоборот, разозлилась. Даже ее храброе отстаивание собственной свободы было спродюсировано и срежессировано Шоном. Она добралась до вершины холма, чувствуя себя ужасно одинокой. Крупная капля начинающегося дождя ползла по ветровому стеклу.


Майки чертил на песке острой палкой, едва слушая пошлые шуточки Пастернака. Том плавал в море. Остальные стонали над ужасными приколами Пастернака. Для Майки это было слишком. Нельзя так. Достало! Пастернак появляется, когда ему захочется, и все тут же начинают смеяться. Этому ублюдку просто необходимо быть в центре внимания! Пора бы его немного проучить. Он внимательно посмотрел на приятеля.

– Ты не мог бы поподробнее объяснить мне эту последнюю шутку, Пасти?

– Что ты имеешь в виду?

– Да я тут что-то не понял насчет техники. Почему он вытаскивает его после каждого толчка?

Пастернак пытался сообразить, шутит Майки или нет.

– Ну, это типа хохма такая.

– Я знаю. Но что в ней смешного? Что смешного в вытаскивании его и запихивании обратно? Разве это не то, чем все занимаются?

Пастернак покраснел. Только Майки так мог поступить с ним. И какая радость этому гаду от унижения собственного друга? Он попытался сгладить ситуацию.

– Не будь идиотом, Майкл. Я тут анекдот рассказываю. Не перебивай и можешь рассказать свой после меня.

Майки выставил руки вперед, зло блестя глазами.

– Нет, стоп.

Пастернак повернулся к остальным и притворно закатил глаза.

– Я хочу, чтобы ты объяснил мне.

– Объяснил что?

– Факты жизни.

Пастернак вымученно засмеялся и снова покраснел. Начался дождь; одиночные капли размером с желудь падали раз в полминуты, несмотря на ярко сверкающее солнце.

– Глупый мальчик!

– Нет, ты не слушаешь.

Майки ткнул Пастернака острым концом палки.

– Я хочу, чтобы ты рассказал мне, как ты делаешь это. Как ты заводишь женщину. И какая у тебя техника. А? Не слышу. Не можешь ответить, не так ли?

Анке хлопнула его по руке.

– Майки, прекрати!

Он повернулся к ней.

– Он не может ответить, потому что он… Тут Милли не выдержала мучений Пастернака и решительно вмешалась:

– Потому что он настоящий мужик. Конечно, он рассказывает пошлые шутки, но он слишком чувствительный, чтобы смутить меня перед всеми ребятами.

Майки обалдело переводил взгляд с Пастернака на нее и обратно.

– Ты и Пасти?

Она закатила глаза.

– Постоянно. Когда угодно и где угодно.

Она наклонилась к Майки и прошептала ему на ухо достаточно громко, чтобы все остальные могли слышать:

– И позволь мне сказать тебе, Майки, детка, – мы, девочки, любим посплетничать, знаешь ли. И мне кажется, я знаю, чей мужчина лучше!

Майки ошалело переводил взгляд с Анке на Милли и на Пастернака.

Но Пастернак не улыбался и даже не воспользовался моментом. Ему просто хотелось, чтобы это побыстрее закончилось. Майки посмотрел ему прямо в глаза. Пастернак сделал скромное лицо и утвердительно кивнул. Майки обозлился. Он швырнул палку в ближайшее пальмовое дерево.

– Я не верю тебе! Он долбаный девственник!

Все старательно отводили взгляд, рассматривая пальмы, море и песок.

– Кто-нибудь хочет пива?


Мэгги вернулась из пляжного бара с двумя пинтами пива.

– Все надежно упаковано. Куча возни ради часа в небе, а?

– Но это ведь того стоит! В смысле, просто… Он потряс головой и замолчал, оглядывая маленький дикий пляж. Несколько микроавтобусов были припаркованы у бамбукового бара. Рядом с водой серферы и другие постоянные обитатели пляжа курили и смеялись.

– Это было прекрасно. Спасибо.

Она потрепала его по плечу.

– Я рада, что ты счастлив.

Он повернулся к ней, зажмурившись от солнца.

– Я счастлив. Ведь в этом и смысл, понимаешь?

Она пожала плечами и глотнула пива, как бы предлагая ему продолжать.

– Я мог видеть полную картинку. Будто – в общем, все встало на свои места. Понимаешь, о чем я?

Она кивнула и улыбнулась.

– Нет.

– Ну, вроде как я всегда это чувствовал. У меня всегда было внутреннее ощущение чего-то вроде естественного баланса. Вот почему мне так жаль Хилари. Она отказывала мне в сексе два года, но я даже согласен с ней. Я понимаю.

Мэгги поперхнулась пивом.

– Чего-о?! Подожди-ка, приятель! Давай по порядку… Минуту назад мы парили в вышине, в гармонии с миром и природой… – Она наклонилась и взяла его за руки. – Так сколько лет?

Он высвободился и взял пиво, пытаясь подчеркнуть, что он говорит серьезные вещи.

– Слушай, я знаю, это жестоко. Это почва для развода или измены, но… черт, это нелегко объяснить.

Он отвернулся, пытаясь справиться с самым трудным.

– Я не люблю ссориться. Мне кажется, нужно разглядеть истинную природу вещей и поступать соответственно. А с Хил все было против меня, знаешь, и я понимал это. Я чувствовал, что ей тяжело. Но она в этом не нуждается. Ей не хочется понимания. Ей хочется справиться со всем самой, так мне кажется.

Мэгги смотрела на него с растущей теплотой и, когда он замолчал, наклонилась и слегка сжала его руку. Они одновременно глотнули пива из своих бутылок. Мэгги украдкой покосилась на него, приложившись к бутылке, словно хотела спрятать в ней улыбку. Но не выдержала, хохотнула и пихнула его.

– Два года! Бедняжка! Ты, наверное, на стену уже лезешь!

Он улыбнулся.

– Да уж, были у меня беспокойные мысли, это точно!

Она повалила его на песок.

– Я тебе подниму настроение! И никаких вариантов!

Он перевернул ее и, оказавшись сверху, стряхнул с волос песок и убрал их с лица. Вокруг них начали падать крупные капли дождя, в которых взрывалось и преломлялось солнце.

– Посмотрим!

– Ебарь-провокатор!

Он посмотрел на нее сверху вниз и строгим голосом сказал:

– Это неподходящий язык для воспитанных девочек из колледжа Данбара, миледи!

Зонт, под которым сидели серферы, внезапно согнулся под порывом ветра и вылетел из крепления. Он крутанулся в воздухе, затем упал обратно на землю и покатился, как перекати-поле.

Серферы побежали за ним, пытаясь перехватить его, прежде чем его унесет в море. Небо, все еще яркое и синее над морем, над горами потемнело. Еще один шквал смел полотенца и матрасы. Пляжные завсегдатаи потянулись к своим машинам. Мэгги тоже встала.

– Пошли. У меня машина без крыши. Сейчас разразится!

– Давай останемся! Это же здорово!

– Поверь мне, вовсе не здорово, когда песок во рту, песок в глазах и песок в ушах. Если, конечно, ты не любитель песка.

Она огляделась. Все спешно собирали вещи и бежали с пляжа.

– Смотри, даже бар закрыли на весь день. Наверное, идет ураган.

– Ураган? Вот уж не знал, что в Испании бывают ураганы!

Она помогла ему встать.

– Еще какие! Не слишком часто, но когда подует мистраль – это серьезно.

– Ух ты!

Он бросил последний взгляд на темнеющее небо и побежал за ней.


Когда Пастернак отправился на свое секретное задание, уверив остальных, что не нуждается в сопровождающих, компания разделилась, и все разошлись по своим делам.

Мэтт спросил Милли, не хочет ли она остаться на пляже, но она поморщилась, указывая на крепчающий ветер. Она все равно собиралась съездить в Нерху за сувенирами, но настолько вяло, явно из вежливости, позвала его составить компанию, что Мэтт решил, что она хочет найти Пастернака.

Мэтт пошел обратно по ступеням, собираясь поваляться у бассейна. Как всегда, с тех пор, как он прилетел сюда, он начал считать ступени, ведущие к курортному комплексу, – кто-то сказал, что их сто шестьдесят девять, – но, как всегда, застрял на середине и загляделся на пляж и золотых рыбок в водопаде. Крупная бледная ящерица, плоская, будто на нее наступили каблуком, замерла у стены возле его руки. Он не шевелился. Ящерица спокойно наблюдала за ним. Мэтту наскучило ждать, пока она убежит, и он спрыгнул с бордюра. К моменту его подъема по последнему отрезку, через душистые белые и розовые орхидеи, которые болтались на ветру, как колокольчики, он абсолютно забыл о ступенях. Их там было явно больше ста шестидесяти девяти, даже навскидку.

Он остановился наверху перевести дыхание. Удушливая атмосфера предвещала взрыв. Возвышающийся амфитеатр гостиниц и вилл, казалось, вобрал всю жару. Терракотовые плитки раскалились. Воздух был вязким и густым, как перед грозой. Он мечтал только о прохладной хлорированной воде бассейна.

Сначала он ее не заметил. Он нырнул, поплавал, постоял под душем, лег на полотенце и начал обсыхать, думая о том, что отпуск получился удачным, было весело, но, пожалуй, ему надо завести новых друзей, когда он вернется домой. Дом. Само слово вызывало воспоминания о приюте. Он прикрыл глаза, чтобы вернуться к реальности. Друзья. Он любил Пасти. Том и Майки тоже ничего. Хотя все равно ему нужно какое-то разнообразие. Возможно, они были еще детьми.

Подперев подбородок, он оглядел бассейн и наверняка опять пропустил бы ее, если бы она не поднялась из-под юкки, чтобы намазать кремом плечи.

Мэтт радостно улыбнулся и, подхватив вещи, перебрался к ней.

– Ты плохо намазала, – улыбнулся он. Хилари сама удивилась, насколько рада была его видеть. Она не разговаривала ни с кем с того момента, когда Шон ушел утром. Мэтт присел рядом на корточки.

– Хочешь, я намажу?

Она строго посмотрела на него.

– Конечно. Это же твоя специальность. До него не сразу дошло.

– Она девушка моего друга! Ну, типа – они здесь познакомились.

– Выглядело так, будто у вас интимные отношения.

– Да ладно! – Он разволновался. – У нас хорошие отношения. Просто он вел себя как гад. Не хотел намазать ей спину. Это с его стороны было свинством.

Она решила оставить эту тему. И, как ни странно, ей стало легче, когда он рассказал свою версию случившегося. Она вручила ему бутылочку с кремом, глядя прямо в глаза.

– Ну, давай. Посмотрим, на что ты способен. Намажь меня как следует.

Хилари не могла поверить, что сказала такое. Она отвернулась, чтобы он не видел ее улыбки, и расслабилась, ожидая первого прикосновения. Ничего. Краем глаза она увидела его колено. Господи! Он собирался сесть ей на спину!

Она закрыла глаза и успокоилась, почувствовав сладкий кокосовый запах, когда тонкая струйка крема потекла ей на спину. Пока Мэтт закручивал крышку, крем мягкими ручейками потек по ее бокам и по позвоночнику к пояснице. Она напрягла ягодицы в ожидание елейной паточно-теплой струйки, но когда она уже почти дотекла, Хилари почувствовала остановившее ее прикосновение пальцев у талии. Пальцы соединились и отбросили крем назад, как шарик в пинболе, мягко вернувшись к бороздкам спинных мышц, расслабляя и успокаивая. Покрыв всю спину тонким слоем крема, он снова вернулся к пояснице, проходясь пальцами по позвоночнику, аккуратно, круговыми движениями, массируя каждый позвонок и переходя к следующему, снимая ее напряжение, ее страхи, ее беспокойства.

Она вздохнула и полностью сдалась. Чувствуя ее податливость, Мэтт смягчил давление и интенсивность нажатий, осторожно поглаживая и разминая чувствительную кожу на ребрах. Он массировал ей плечи, большими пальцами разминая узлы напряжения. Потом круговыми движениями пальцев прошелся по шее до ключиц, и она закусила губу, чтобы не застонать.

– Хилари, – мягким голосом позвал он ее, стараясь не сбить ее приятное сонное состояние. – Теперь сними верх купальника.

Она приняла это без вопросов и напряглась на секунду, снимая лифчик.

– Так лучше. Теперь я смогу нормально поработать над несколькими… зонами… напряжения.

С каждым словом он вминал пальцы в основание ее спины и, перенеся вес тела на ладони, прошелся ими вверх, к плечам. Она чувствовала, как ей в спину упирается его член, и схватилась рукой за траву, пытаясь остановить себя, хотя понимала, что все равно отдастся ему в конце концов. Ощущение свободы, освобождение – это слишком много для нее, слишком хорошо, чтобы быть правдой. Если бы он сейчас сдвинул руку чуть ниже, между ее бедер, она бы не сопротивлялась. Лишь чуть-чуть раздвинула бы ноги, чтобы ему легче было найти ее. Она теряла над собой контроль. Наверняка он чувствовал ее запах. Она нагнула голову и кое-как выдавила:

– Мэтт… это так… здорово. Я хочу пить. Ты не хочешь?

– Конечно. Мне сходить?

Он спрыгнул с нее. Хилари села и потянулась за лифчиком. Он не мог оторвать глаз от ее маленьких грудей, а она смотрела на его член. Напряженный, если не в полной боевой готовности. Она обхватила себя руками, чувствуя себя очень странно, так странно, как никогда раньше.


Пастернак не собирался бросать все на полпути и возвращаться с пустыми руками. Чертова сиеста! Если бы в его магазинах была сиеста, он бы потерял на этом двадцать пять процентов! Именно во столько обходится бизнес в обеденное время грамотному хозяину магазина. Ему оставалось сидеть до четырех и надеяться, что после открытия он найдет то, что ему было нужно. А потом надо будет только добыть таблетки. В таком маленьком городке, к тому же на курорте, это должно быть легко.


В конце концов пошел дождь, разогнав любителей позагорать у бассейна по комнатам.

Сидевшие под плетеным навесом бара Хилари и Мэтт едва это заметили. Хилари внимательно слушала Мэтта, который, отвернувшись к бассейну, рассказывал ей о своем детстве в приюте Северного Уэльса. Она могла бы и сама догадаться.

– В общем-то это было даже неплохо. Я даже счастлив был. Все такое понятное, да? Некоторые из пожилых женщин – особенно религиозные, – они пытались испортить нам настроение. Я однажды украл с кухни банку джема, не для себя – все его ели, – но она заставила меня исповедаться и, типа, перед всеми отлупила меня палкой и сказала, что от сына проститутки нельзя ожидать другого. Я понятия не имел, о чем она говорит.

Хилари хотелось обнять его, погладить его по голове, но он отводил взгляд. И продолжал смотреть на падающие в бассейн капли дождя.

– Такие вещи застревают в памяти, но это вроде как меня не слишком беспокоит. Приют был нормальным. Мне есть за что их благодарить. И я узнал, что такое любовь.

Тут он посмотрел на нее, словно спрашивая разрешения продолжать. Она коснулась его руки.

– И что произошло?

Он выдавил смешок.

– Я сам до сих пор не понимаю. – Мэтт покачал головой, рассеянно блуждая взглядом, будто ища подсказки. Потом глотнул колы. – Она работала сначала на кухнях, Аманда, – когда я ее в первый раз увидел. Мне было девять-десять, типа шустрый мелкий шкет, и она всегда улыбалась мне и давала добавки. Она ушла, но потом снова появилась через год-два, уже как воспитатель.

– Это что значит?

– Типа учителя, только они жили вместе с нами.

– Вроде компаньонки?

– Наверное, но Аманда сама была ребенком. Это было ужасно, а для нее и еще хуже, наверное. Мы знали, что поступаем вроде как неправильно. Но это не было неправильным. Мы любили друг друга. Это было самое прекрасное время. Самое лучшее, что у меня было.

– Что случилось? С ней?

– Я бы сам хотел знать. Я всякое слышал, но в таком месте не знаешь, кому верить. Только факты…

Его лицо напряглось.

– Я думал об этом постоянно, но понял лишь одно – она исчезла. Ушла. Джимми Клауз – мой лучший друг там, и я не вижу, с чего бы ему врать, говорил, что там был серьезный скандал у воспитателей. Госпожа Слэп – та, что сказала про мою мать, – он слышал, как она кричала, а Аманда плакала. Но с Джимми никогда точно не знаешь. Большую часть времени он жил в своем мире. Лично я ничего не слышал.

Она снова погладила его руку.

– Если ты посмотришь на все со стороны, то в этом есть логика, тебе не кажется? Сколько ей было?

Он пожал плечами.

– Двадцать.

– Получается, что двадцатилетняя женщина, взрослый человек, хочешь ты это признать или нет, но женщина на ответственной должности…

– Она была не такая! Она была… Аманда!

Хилари поколебалась.

– Но не для властей, Мэтт. Для совета директоров она была нарушительницей, преступившей основные правила.

Она наклонилась к нему, чтобы он понял ее.

– Это был смертный грех! Если они бы узнали о том, что у нее сексуальные отношения с одним из подопечных, с мальчиком!

– Мне было четырнадцать! Я был мужчиной!

– Не для твоих воспитателей. Она должна была уйти.

– Не прощаясь? Без записки?

– А чего ты ждал?

– Они наверняка настояли на том, чтобы полностью исключить контакты между вами. Возможно, они пригрозили ей полицией, и, честно говоря, они обязаны были заявить на нее. Возможно, они хотели защитить тебя.

– Но они никогда об этом не говорили! Хилари смотрела на дождь, поднимающий рябь в бассейне, потом вздохнула и попыталась заглянуть Мэтту в глаза.

– Тебе нужно просто это принять! Люди часто так поступают с тем, что им не нравится. Просто убирают это с глаз долой!

Он бросил на нее косой взгляд.

– И ты так поступила со своим мужиком?

Она выдержала его взгляд и улыбнулась.

– Не уверена.

Мэтт шумно вздохнул и качнулся на стуле.

– Нет. Никто ни в чем не уверен. Никто ничего не знает, не правда ли?

Дождь постепенно стихал. Иногда сквозь бреши в облаках проглядывало солнце. Она встала и опустила руку ему на голову, погладив его по виску пальцем.

– Думаю, что так, Мэтт.

Она покрутила в руках бутылку, не зная, что сказать.

– Спасибо за компанию. Я, пожалуй, пойду. Она поцеловала его в щеку и побежала прочь, пригнувшись под дождем. Мэтт смотрел ей вслед. Она ему нравилась. Она ему по-настоящему нравилась. Не надо было так ее нагружать. Он выудил из стакана с колой кусочек лимона, все еще раскачиваясь на стуле, и пососал кислую дольку. Бармен подошел к нему собрать стаканы. Мэтт огляделся – в баре, кроме него, никого не осталось. Он поднялся. И тут, толкнув ногой стул, внезапно заметил ее холщовую сумку на полу.

Черт! Он ведь даже не знал, где она живет. Он знал, что она приходит и уходит через дальние ворота, и это все. Он схватил сумку, выскочил под дождь и побежал по лестнице, перепрыгивая сразу через несколько ступенек. По наитию он повернул налево и побежал, глядя по сторонам, а когда добежал до крутого подъема, ведущего к озеру и другим номерам, увидел ее около самых дверей, слишком далеко, чтобы позвать. Он помчался вниз, успев увидеть, как она подошла к двери и озабоченно покачала головой, поняв, что оставила сумку в баре. Он перешел на шаг, переводя дух.

– Ищешь это? – выдохнул он с улыбкой, наклонившись и уперевшись руками в бедра, чтобы отдышаться.

Хилари сделала большие глаза и полезла в сумку за ключами. Открыла дверь и застыла, чувствуя, как все тело сладко заныло. Она так и стояла в дверях, не решаясь войти или обернуться. Мэтт подошел к ней и обнял за плечи. Она погладила его бедро и тут же снова отдернула руку. Он провел ладонью по ее все еще мокрым плечам и, нагнувшись, слизнул капли с ее ключицы. Ее шея напряглась.

– Войди и закрой дверь.

Она все еще стояла спиной к нему и слегка поежилась. Он обнял ее и поцеловал в затылок. Она подалась назад, к нему.

– Мэтт…

Задыхаясь, он грубо мял ее грудь через мокрый купальник, целуя ее шею и лицо, вжимаясь в ее бедра. Хилари слегка напряглась, пытаясь бороться с собой, а потом, поникнув плечами, глубоко вздохнула и сдалась.

– Это…

Она повернулась к нему лицом. Мэтт был прекрасен, желанен, и он ждал. Ее ладони гладили его милое лицо. Он прижал ее спиной к стене. Хилари раскинула руки, покоряясь его воле. Он пригвоздил руками ее руки к стене и наклонился к ней, и на этот раз она поцеловала его по-настоящему. Вся ее злость, любовь и одиночество поднялись волной, когда она бросилась в его объятия, кусая его губы, ища его язык, нащупывая рукой его член. Он оторвался от нее и взглянул ей в лицо.

– Господи, Хилари! – выдохнул он. Хилари закрыла глаза.

– Давай сделаем это! Давай займемся любовью!

Она кивнула. Да.

* * *
Уютно устроившись, обмотанный большим пляжным полотенцем, Шон попивал горячий шоколад. Из спальни вышла Мэгги, досушивая волосы феном, до подмышек замотавшись в полотенце поменьше.

– Вот льет, а!

– Красота, да?

Они помолчали. Она сидела, прислонившись спиной к дивану, на колене согнутой ноги покоилась чашка, другая нога свободно вытянута. Веснушки покрывали даже ее блестящие голени. Она хитро улыбалась, глядя в чашку.

– Два года?

Шон заерзал.

– Слушай, я упомянул об этом специально, и только в определенном контексте.

– Трогательно!

– Мне так не кажется.

Она сделала глоток из чашки и игриво надула губки. Она была очень красива, и Шону захотелось поцеловать ее.

– И что это за контекст?

– Когда мы взлетели в небо, как птицы. Сейчас это будет звучать глупо.

– Не будет. Извини.

Он задумался.

– Не знаю. Просто общее понимание природы вещей. Я мог умолять или требовать, и я бы получил секс. Или мог легко пойти к другой женщине. Но как бы это называлось?

Она пожала плечами.

– Перепих.

Он закрыл глаза. Когда он их открыл, она уже была рядом. Взяв кружку из его руки, она поцеловала его и отодвинулась назад, ожидая реакции.

Он уронил голову.

– Наверное, ты подумаешь, что я ужасный чудак, если я попрошу тебя пойти со мной в постель и просто полежать, обнявшись?

– Безусловно. И я больше всего на свете хочу просто полежать с тобой, обнявшись.

– Правда?

Она кивнула.

– Мне кажется, я влюбляюсь в тебя.

– Да поможет тебе Бог.


Пастернак, мягко говоря, обалдевал. Парень, с которым его познакомил диджей из клуба «Торро», предпочитал пробовать собственный товар, а не брать за него деньги. Он показал Пастернаку «мицубиси», «губы», «евро», «яблочки» и «е-mails», кидая каждую в рот и жуя прямо без запивки. Он вроде совершенно не собирался их продавать и ничего не предлагал Пасти. Но в конце концов перешел к делу. Он достал пластиковый мешочек со «сто двадцать пятыми» и уставился на них широко раскрытыми глазами, словно боялся, что они исчезнут. Но они не исчезли. Парень жестом показал Пастернаку, чтобы тот открыл рот, положил таблетку ему на язык и с интересом наблюдал, как тот ее глотает.

– А? А? – осклабился он, кивая Пастернаку, который кивал в ответ, пытаясь глазами продемонстрировать соответствующую «улетность».

– М-м-м, – сказал Пастернак, сделав колечко из указательного и большого пальца.

– Есть хорошо? Хорошо? – прохрипел обладатель сокровищ.

Еще бы пораньше спросил, подумал Пастернак, с энтузиазмом кивая головой.

Дилер вынул пакетик. Вылитый потрепанный пират с большой золотой серьгой и трехдневной щетиной. Он был похож на Алексея Сейла,[20] только с волосами.

– Сколько хотеть?

Пастернак постарался выглядеть скромно.

– О, шесть, пор фавор.

Смуглое лицо «Алексея» посерело.

– Шесть? Шесть? Не тратить мое время с ебаный шесть! Рамон сказать, ты ненормальный парень! Сказать, тебе нужен наркотики!

– Нужен!

– Шесть!

Пастернак попытался вспомнить, сколько у него с собой денег. Он поднял руку, стараясь успокоить злого пирата, который превратился из Веселого Роджера в капитана Крюка, не моргнув глазом. Или, в его случае, моргнув глазом, потому что один его глаз был наполовину закрыт, а вторым он быстро мигал, глядя на Пастернака.

– Тогда семь. Я возьму семь.

Дилер резко махнул рукой, встал и сделал вид, что уходит.

– Не трать мое время! Вали!

Пастернак задергался. Ему очень нужны были таблетки. Без них его план летит к свиньям.

– Я возьму восемь. Восемь тех, последних.

– «Сто двадцать пятые»?

Дилер отвернулся и, нервно дергая ногой, буркнул в сторону:

– Двенадцать минимум.

– Что?

Он бросил быстрый взгляд на Пастернака.

– Большой спрос на «сто двадцать пять». Минимальный заказ двенадцать.

Бля! Пастернак лихорадочно считал, сколько денег ему понадобится на двенадцать «колес». Скажем, если они были по двадцатке, то двести пятьдесят фунтов на двадцать… Шестьдесят тысяч! У него было сорок пять с собой. Он постарался унять дрожь в голосе.

– Двенадцать, да? Двенадцать минимум.

Он выкатил нижнюю губу и сделал вид, будто раздумывает.

– Ладно. Сколько потянут двенадцать?

– Извини?

– Сколько денег?

Пират просветлел и осторожно глянул на Пастернака.

– Тридцать тысяч.

У Пастернака отлегло от сердца Аллилуйя! Он был спасен! Его Последняя Великая Ночь пройдет по плану. Но еще можно поторговаться для прикола. Взгляд пирата выдал его с головой. Он совершенно не рассчитывал получить тридцать тысяч за свои таблетки.

– У меня есть пятнадцать.

– Мне нужно тридцать.

Он снова разговаривал через плечо. Пастернак глотнул пива.

– Тогда… я могу сейчас дать тебе десять и взять шесть таблеток, а завтра приду снова и дам тебе еще десять.

Пират вконец запутался. Пастернак знал, что тот не согласится. У него был хороший рынок сбыта, и ему хотелось денег прямо сейчас и прямо здесь.

– У тебя есть пятнадцать тысяч?

Пастернак кивнул. Пират вытащил из пакетика горсть таблеток.

– За это я дам тебе десять, да? Тебе везло, у меня хороший день сегодня.

Пастернак согласно пожал плечами.

– Пятнадцать тысяч.

Пастернак ловко, как всегда, когда дело доходило до денег, отделил в кармане три пятитысячные купюры и вытащил их. Пират пожал ему руку, взял деньги и исчез. Пастернак проверил таблетки, опасаясь подмены или недостачи, но все было в порядке. Он решил закинуться еще одной, просто так, на случай, если он наткнется на Милли по дороге домой.

Это была ошибка. Если первая таблетка вызвала калейдоскоп шипучих фонтанов и постепенно возрастающий сексуальный импульс, то второй приход вскрыл настоящую шахту неконтролируемой похоти. Пастернак топал обратно по идущей вдоль берега дороге к курорту, потерявшись во времени и пространстве, останавливаясь у каждой группы девушек, чтобы поинтересоваться у них насчет секса. По закону средних чисел, рано или поздно он наткнулся бы на непритязательную девчонку, вроде той, что Мэтт подцепил в первую же ночь, но вряд ли даже такая вняла бы его зову селезня.

– Эй! Вы! Идите сюда, и я вас оттрахаю! Да вы же мечтаете об этом, я же знаю!

Он ковылял в ночи. И в темных недрах его подсознания росла уверенность, что завтра все будет хорошо. Завтра будет Тот Самый День.


Долгое время они просто сидели на пляже, держась за руки и болтая ногами в прибрежных волнах. Из баров и пляжных кафе доносились слабые отголоски фламенко, уплывающие в ночь. Мэтт глянул в яркое ночное небо Средиземноморья.

– Посмотри на небо!

– Красиво.

Он привлек Хилари к себе.

– Ты в порядке?

Она поцеловала его.

– Я… – Она помотала головой. – Никогда не была счастливее.

– Не раскаиваешься?

– Нет. Нисколько. Это было здорово.

– Вот и хорошо.

Он поднял камень и швырнул его в море.

– Ну и что теперь?

– Не знаю.

– А чего бы тебе хотелось?

– Чтобы эта ночь никогда не кончалась. И чтобы не думать о завтрашнем дне.

– Так ты все-таки чувствуешь себя виноватой?

– Нет, тут другое. Не вина, нет. Это не было чем-то грязным. – Она взяла его за руку. – Просто немного жаль его. Он такой хороший. И из-за этого мне еще тяжелее.

Мэтт бросил в море еще один камешек.

– А может, он чувствует то же самое?

– Может быть. Не представляю, как мы с ним посмотрим друг другу в глаза.

– Я тоже?

Неожиданно Хилари опрокинула его на песок и покрыла его лицо поцелуями.

– Ничто, слышишь, ничто не заставит меня думать плохо о сегодняшнем дне!

Он крепче прижал ее к себе, обхватив ладонями стройную талию.

– Значит, мы сможем встречаться?

Она впилась в него поцелуем, скользнув языком в рот, не выпуская его лица из ладоней. Потом поднялась и посмотрела на него долгим взглядом.

– Я лучше пойду. Увидимся завтра.

Он смотрел в землю, ища очередной камешек.

– Ты не хочешь меня видеть, да?

Хилари снова опустилась на колени.

– Почему ты так говоришь, Мэтт?

Он пожал плечами.

– Просто чувствую. Наверное, такова жизнь.

Она поцеловала его в макушку.

– Я найду тебя завтра.

Она пошла от пляжа обратно к огням баров и ресторанов, лишь однажды обернувшись посмотреть, не махнет ли Мэтт ей рукой. Ссутулившийся, грустный, он сидел один-одинешенек и бросал камень за камнем в набегающие волны. Казалось, про себя он уже решил, что это конец. Хилари повернулась и пошла по ступенькам, пытаясь унять щемящую радость. И совершенно не представляя, что будет дальше.

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ

Она поскорей заткнула будильник, чтобы не разбудить Шона, но тут же поняла, что он так и не появился. Когда прошлой ночью она вернулась в номер, готовая к встрече с ним, хотя абсолютно не зная, что будет говорить, то даже обрадовалась отсрочке. В тот момент она решила, что он ушел в сьерры или болтается в каких-нибудь древних развалинах. Он мог вернуться в любой момент, поэтому Хилари быстренько легла в постель. Если он вернется, когда она уже будет спать, это даст ей моральное преимущество.

Но Шон не вернулся. Вдруг почувствовав себя осиротевшей, она решила привести себя в порядок и одеться для занятий тай-чи. Ее мысли блуждали от Шона к Мэтту, придавая каждой стадии привычного утреннего ритуала, каждому движению ватного шарика, которым она протирала кожу, каждому мазку крема для загара особенное значение. Она чувствовала себя роковой женщиной, беззаботно разрушающей жизни двух мужчин. И эта мысль ей нравилась.

Но где же он? Где Шон? Она внезапно забеспокоилась. Может, с ним что-то случилось, и полиция сейчас пытается найти ее? Она вспомнила то ледяное утро, когда позвонил ей диспетчер и сообщил о несчастном случае. В голове завертелись жуткие картины, как Шон погибает в автокатастрофе. Он пытается поймать машину на обочине оживленной дороги. Сумерки, дело к ночи. Водитель грузовика слегка пьян. Шон понятия не имеет об этом. Она начала представлять все детально и стала размышлять, взял ли Шон с собой удостоверение личности, и сколько времени займет опознание, и когда в ее дверь постучат, чтобы сообщить ей плохие новости. На это могут уйти дни. Она представила, как побежит к Мэтту в поисках утешения. Он скажет ей, что нельзя быть одной в такой момент. Они будут вместе.

Тут Хилари очнулась и обнаружила, что стоит, тупо уставившись в зеркало на свое отражение, держа в одной руке зубную щетку.

Ее кольнул легкий стыд за эти мысли. Но она действительно так думала, и от этого никуда не денешься.

Она трусцой побежала к бассейну, наслаждаясь прохладой раннего утра, ароматом цветов и постепенным пробуждением дня. Никуда не денешься. Она чувствовала себя прекрасно. Будто летела на гребне волны. Оптимизм, нетерпение, радостное возбуждение, сила – она пыталась не обращать внимания на весь этот водоворот чувств во время разминки. Но это было невозможно. Она не могла выключить воспоминания и погасить ощущение, что вот-вот произойдет что-то чудесное. Состояние покоя, которое ей было необходимо для наполнения ее ян, похоже, сегодня так и не наступит. Хилари остановилась, уперев руки в бедра и глядя на горы, полная решимости. Она была готова.


Пастернак умирал от жажды. Если он сейчас же не попьет, его сухие кости рассыпятся в прах. Его череп, казалось, раздувался и сжимался с каждым вздохом, но он все равно не мог себя заставить встать и попить. Он вспомнил о таблетках и улыбнулся. Если ему удастся сейчас уснуть, то к часу икс он будет в отличной форме.

* * *
Услышав, как в замке поворачивается ключ, Хилари чуть не вскрикнула от счастья. Это было сложное чувство – не только радостное облегчение, что с ним все в порядке, но и нервное возбуждение, ожидание перемен, которое она жаждала разделить с ним. Она чуть не подбежала обнять его, но вовремя поняла, насколько нелепым будет такое проявление чувств. Все равно что завопить: «Дорогой! Я твердо решила, что бросаю тебя! Но так будет лучше для тебя! Разве это не прекрасно?»

Так что она просто подождала, пока он войдет, и они настороженно остановились друг напротив друга, зная обо всем, – а потом Шон подошел к ней и обнял своими большими, сильными руками.

– О, Хилари! Хилари, Хилари, Хилари!

Она встала на цыпочки и чмокнула его в щеку.

– Чаю?

– Отличная идея.

– Присядь.

Она встревоженно обернулась и с подозрением глянула на него.

Он улыбнулся в ответ.

– Все нормально. Я в порядке.

Она принесла чаю. Отхлебнув кипятка, она отдернула губы от горячей чашки и поставила ее на стол.

– Шон?

– М-м-м?

– Если…

Она замолчала и отвернулась, ее глаза внезапно наполнились слезами. Шон тоже отставил свою кружку и взял Хилари за руку.

– Продолжай.

Она вздохнула.

– Если мы оба одинаково думаем насчет всего этого…

Она робко взглянула на него, ища одобрения.

– Если мы думаем, что это, возможно, к лучшему…

Он кивнул, глядя в пол.

– Тогда, если так, наверное, нам лучше не устраивать разбирательств, если ты понимаешь, о чем я. Понимаешь?

Он снова кивнул.

– Думаю, да.

– Мы только наговорим гадостей друг другу. Гадостей, которые, возможно…

Он приложил палец к ее губам. Протянув Хилари ее чашку, он взял свою.

– Я понимаю. Мне кажется, я знаю, о чем ты говоришь. Вроде как разойтись по-хорошему, так?

Она кивнула и сделала еще глоток. Он смотрел в свою чашку, с отсутствующим видом вылавливая чаинку.

– Правда, есть еще кое-что. С практической точки зрения. В общем, я тут думал – я действительно кое-что для себя понял за эти дни. Трудно объяснить все те вещи, которые со мной произошли. Я видел орла, понимаешь!

Она улыбнулась. Ничего не меняется. Ей хотелось бы разделить с ним его детскую радость, но вместо этого она ощутила прилив раздражения.

– Я просто подумал, если это, конечно, получится, что остался бы здесь еще на несколько дней. Естественно, все зависит от рейсов и прочего.

– Где ты будешь жить?

Он отмахнулся.

– Ну, в городе сдается куча жилья, очень дешево. Вряд ли мне понадобятся большие деньги. Я же в основном питаюсь хлебом и оливками. Ну и водой. Это все, что мне нужно. За горы и море платить не обязательно.

Она почувствовала, как к ней возвращается старая злость. Если она взорвется, легче не станет, но это было так похоже на него! В жизни происходят глобальные перемены, все рушится, и как на это реагирует ее муж? Без проблем. До свидания, бывшая женушка! А я продлю свой отпуск еще на недельку. Она не сдержалась:

– Ты считаешь, это справедливо?

– А почему нет?

– Видишь ли… – Она выдавила смешок. – Мне вообще-то тоже хотелось бы поваляться еще несколько дней на солнышке…

– И?

– Некоторым из нас нужно возвращаться к работе.

– А некоторым не нужно. Перемирию пришел конец.

– Да пошел ты! Ты невозможен!

– Почему?

Она поискала верный ответ, но выбрала неверный.

– И кто заплатит за этот твой утешительный приз?

– Я знал, что ты это скажешь.

– Не надо просто знать! Надо с этим иметь дело! Изменить дату вылета – раз? Проживание? Еда и выпивка? – Она запнулась в поисках других примеров. – Такси до аэропорта, телефонные звонки. У тебя есть такие деньги? Здесь речь о паре сотен фунтов или даже больше! И когда же ты их у меня попросишь?

– Я тебя вообще о чем-нибудь когда-нибудь просил?

Он возмущенно фыркнула. Ей просто не приходило в голову, что он может сам о себе позаботиться. Шон пронзительно, колюче посмотрел на нее. Ему хотелось сказать это. Он знал, что не надо, но ему хотелось. Хотелось сказать. Черт. Он не мог удержать это в себе.

– Откуда ты знаешь, может, я встретил здесь милую местную девушку, которая работает в авиакомпании и с радостью приютит меня и поменяет авиабилеты по административной ставке?

Хилари была потрясена. Позже ей приходили в голову разные варианты ответов на это вопрос, но тогда она только и смогла сказать:

– Что, правда?

Шон отвернулся.

– Ты с ней переспал?

Он не ответил.

Она тихо сказала:

– Ублюдок.

– Нет, я не ублюдок.

Со всем презрением, которое она смогла в себе найти, она бросила:

– Маленькая испанская стюардесска! Как мило! Она сделала тебе приятно? Она была хороша? – Ее глаза наполнились слезами. – Надеюсь, у нее миленькие усики!

Шон вскочил.

– Я тебя не понимаю! Чего ты бесишься! Ты получила то, что хотела. Я не ползаю у тебя в ногах, умоляя дать мне еще один шанс. Я попытался тебя понять. Я ухожу. Чего тебе еще нужно?

Хилари с несчастным видом свернулась в кресле, обняв подушку.

– Не знаю. Хотелось бы мне самой понять. Он протянул ей руку и, подняв с кресла, прижал к себе. Она захлюпала носом у него на груди. Он смягчился, жалея, что сказал ей про Мэгги.

– Слушай, ни с кем я не переспал. Я думал, ты хорошо меня знаешь. Я не делал этого и не поступил бы так с тобой. Просто то, что случилось с нами – случилось. Ты была полностью права. Ты сама все начала, и знаешь – ты молодец. У людей обычно на такое не хватает смелости – особенно во время отпуска! Но теперь нам нужно все пересмотреть. Он поймал ее взгляд.

– Ведь так?

Она кивнула.

– Не знаю, как ты, но я думаю, что мы поступаем правильно. Когда смотришь на всех этих людей, хотя бы в транспорте, то понимаешь, что они несчастливы. И уже привыкли, просто терпят, понимаешь?

– Понимаю.

– И последние несколько дней я думала такое и про нас.

Он с энтузиазмом закивал.

– Да, отлично, Хилари. Жестокая, но правда.

– Ты всегда был сентиментальным ублюдком!

– Нет, в самом деле. Я имею в виду… – Он поискал правильный способ выразить свои мысли. – Может быть, люди просто не ищут свою половинку, а? Может, и мы не созданы друг для друга?

Она грустно улыбнулась. В ее полных слез глазах было задумчивое выражение.

– Это дурдом просто, да? Только подумай о наших одноклассницах, которые повыскакивали замуж за своего первого парня. Безумие!

Да будь у них хоть пятьдесят парней – кто сказал, что надо связать свою жизнь именно с одним из них? Может, в Гватемале есть кто-то еще лучше!

– Колесо фортуны…

– Скорее, русская рулетка!

Он взял свою кружку с чаем и чокнулся с ее чашкой.

– За то, какими мы были.

– Да. За то, какими мы были. Они пили чай и смотрели в пол. Хилари предложила вместе прогуляться до Нерхи, и Шон согласился, но тут же передумал, решив, что ему нужно побыть одному и подумать. Оба были вымотаны до предела и не знали, что еще сказать, а потом Хилари встала и, печально улыбнувшись, ушла.

Шон походил по комнате, пытаясь продумать общий план. Через двадцать четыре часа она улетит домой. Он не собирался лететь этим рейсом – с Мэгги или без нее, он останется в Нерхе столько, сколько сочтет нужным, или столько, сколько сможет. Он смутно представлял, как у него это получится, но был полон решимости. Пока Хилари не уехала, лучше им держаться порознь. Пусть то, что неизбежно, случится в свой час.

Он решил прогуляться к пляжу, ведь до этого он там практически не появлялся. Изучив подробную карту, которую он прихватил в пещерах, он увидел тропу, шедшую через пляж к Маро. Может, Мэгги уже вернется с работы, пока он добредет туда. А если нет, то он оставит ей записку.

Сбегая по ступеням с радостным чувством на душе, Шон был вдруг остановлен женщиной в ярко-красной униформе, вытянувшей руку, как полицейский на дороге. Это была Давина из «Санфлайта».

– Ага! Попался! Кто тут у нас такой негодник?

Как она могла узнать? – опешил Шон. Разве что она была коллегой Мэгги. Может, о них с Хилари уже сплетничают все гиды?

– И кто не посетил ни одного из моих маленьких междусобойчиков?

Она пальцами изобразила кавычки. Шон моргнул.

– Простите…

– Ну не переживай! Это не то чтобы обязательное мероприятие. Некоторые клиенты искренне верят в, как я это называю, свободное посещение.

Шон вообще не понимал, о чем она говорит. Солнце было в зените, и его лучи нещадно жгли макушку. Он начал закипать. Нужно или двигаться дальше, или отойти в тень. Дышать становилось все труднее.

– Что, э… – он так и не смог закончить предложение. Терпение уже было на исходе.

Давина сунула руку в сумку.

– Я как раз собиралась заскочить к вам. Засунуть это вам под дверь…

Он уставился на ее рот, говоривший «двер-ррь». Казалось, губы жили отдельной от лица жизнью, абсолютно независимо от смысла слов. Шон смотрел на Давину в ожидании озарения. Он понимал, что глядит ей в рот, подсознательно стараясь сконцентрироваться на источнике новостей, просвещения и, как он надеялся, скорой свободы.

– Все в порядке, мои голубки?

– Прекрасно. Отлично.

Она все еще размахивала листовкой перед его носом, рассчитывая, что он возьмет ее.

– Это просто детали завтрашнего отъезда и вылета.

Она сутулилась и выглядела как гоблин.

– Если, конечно, ты не собираешься сбежать и, как я бы сказала, укрыться здесь.

Он тупо смотрел на нее. Если она не отвалит сию же минуту, с ним наверняка случится припадок. Давина светилась улыбкой.

– Ты сэкономил мне время, и мне не придется подниматься по этим ступеням, спасибо большое! Теперь сделай одолжение, дорогуша, изучи внимательно этот список. Я к чему говорю, – снова кавычки. – Не спи на посту. Не раздражай работников курорта. Они иногда бывают, как я это называю, темпераментными насчет времени. Чао!

Она снова втянула голову в плечи, ухмыльнулась и отчалила. Шон шагнул назад, под дерево, тяжело дыша и обмахиваясь листовкой. Никогда еще холодная бутылка «Крузкампо» и купание в море не казались столь привлекательными.


Когда она вернулась из Нерхи, Мэтт ждал ее у бассейна. Его лицо так трогательно просияло, едва она толкнула железные ворота, что ее пронзила жалость. Ей было жаль его наивности и ранимости и жаль того, что она уже поняла, чем это закончится. Но это был лишь мимолетный порыв, тихая, светлая грусть, которая тут же прошла. Ей стало грустно от его открытости, радостной окрыленности, готовности отдать всего себя без остатка. Но она могла быть такой же. Хилари не собиралась демонстрировать это всем и каждому, но знала, что очень рада его видеть. Ей хотелось быть с ним. На самом деле хотелось. Она бросила сумки рядом с его полотенцем. Мэтт поднялся.

– Я считал часы.

– Я тоже.

– Я хотел пойти и посмотреть на тебя сегодня утром. Пытался не проспать, но… – Он закатил глаза. – Пасти снова убрался.

– Философ?

– Он самый. Просто в слюни. Хотел, чтобы я составил для него гороскоп!

– Какой гороскоп?

– Не поверишь – интимный.

– Обалдеть! Он положил на кого-то глаз?

– Очень на это надеюсь!

Минуту она соображала, потом шлепнула его по плечу и захохотала, закинув голову. Мэтт ждал, пока она успокоится. Ему хотелось, чтобы она была серьезна.

– Хилари?

– А?

– Я действительно влюбился в тебя. С самого первого раза, когда увидел. Я просто… знал это.

Она ничего не ответила.

– Я не жду, что ты скажешь то же самое. Ни на минуту. Но дай мне хоть какую-то надежду. Когда мы вернемся в Англию – я тебя еще увижу?

Она подумала, но сразу не ответила, коварно затягивая его агонию, а потом улыбнулась.

– Да.

Он завопил от радости и кинулся ее обнимать. Она оттолкнула его.

– Погоди, не все так просто. Я хочу сказать, тебе надо набраться терпения. На меня свалится куча проблем, когда мы вернемся домой. – Она выразительно посмотрела на него, давая время на осознание. – Куча проблем. Личных проблем, проблем с бизнесом. Наверное, мне придется переехать. Ты и я – что бы это ни значило – можем не справиться. Но я говорю – да. Да, да и еще раз да! Только не возлагай на меня слишком больших надежд, ладно? Я просто не знаю, хватит ли у меня сил.

Он кивнул и улыбнулся своей милой широкой улыбкой. Его глаза сияли от счастья.

– Я понимаю. Все нормально. Все здорово!

Он хлопнул в ладоши.

– Спасибо. Мне просто нужен был хоть какой-то шанс.

Хилари чмокнула его в нос.

– Я рада, что ты веришь в меня, и постараюсь тебя не разочаровать.

Она встала и взяла свои сумки.

– Слушай, мне нужно упаковывать вещи и все остальное. Давай встретимся в Айо? В восемь?

– Я буду там в шесть!

– Не скучай!

Она пошла к себе. Теперь самое главное, чтобы Шон ничего не узнал о Мэтте. Ее снова вело чутье. Не важно, почему и зачем, но… она точно знала одно – Шона надо оградить от этого.


Едва он уселся со своим пивом, его тут же атаковали мухи. Одна билась около лица, другая жужжала в ухо, и еще целый батальон завис над головой. Он попытался не обращать внимания, но раздражающую щекотку на лице вынести было невозможно. Он хлопнул себя по щеке, дав сигнал к началу боевых действий. Только он успевал смахнуть одну муху с левой щеки, другая тут же заходила справа. В конце концов огромная синяя муха нагло уселась прямо на руку. Их становилось все больше и больше, и они садились на него по две-три зараз, назойливо жужжа возле уха и тут же улетая. Он оглянулся на других людей, сидящих в пляжном баре. Их так же донимали мухи, но они будто этого не замечали и продолжали беззаботно болтать, читать газеты и играть в шашки. Шон признал свое поражение. Схватив бутылку, он перебрался поближе к воде и устроился там, снова наслаждаясь жизнью. Это был он. Это было все, чего он хотел, – просто сидеть и смотреть на мир вокруг, принимая любые его уроки. Допив бутылку и сполоснув ее в фонтане, Шон набрал чистой воды. Теперь он готов идти. Жара была убийственной, но он знал, что шаг за шагом доберется до цели.


Хилари забрела в это кафе случайно. Наслаждаясь медленной прогулкой по пляжной дорожке, она поняла, почему тянет время. Она не слишком торопилась обратно. Приятное ощущение самоопределения никуда не пропало и все еще грело ее, но со своим одиночеством она не спешила расстаться. Она была пока не готова разделить щенячий восторг Мэтта, да и вообще подобная перспектива ее не прельщала.

Она остановилась полюбоваться увитой виноградной лозой старой стеной и случайно заметила дверь, осторожно приоткрыла ее и сунула голову внутрь. Там оказалось длинное тесное кафе, стены были выложены керамической плиткой, расписанной диковинными цветами. В конце кафе находилась небольшая терраса, выходившая на море. За одним из столиков дремал старик; остальные были свободны. Хотя ни официантов, ни хозяина не было видно, она чувствовала, что за ней наблюдают. И точно – через минуту старушка, вероятно жена сонного деда, подошла к ней принять заказ. Она улыбнулась Хилари и затараторила по-испански, абсолютно не обращая внимания на растерянность посетительницы. Оставив попытки хоть что-то понять, Хилари улыбнулась в ответ и заказала капуччино и gâteau fraise.[21] Ее эсперанто возымел эффект. Почти час Хилари смаковала пенистый напиток и ковыряла ложечкой начинку земляничного пирога, глядя на отдыхающих, веселившихся на пляже. Парни тащили девушек в море. Мамаши шлепали своих детей, чтобы те не плакали. Хилари тут же решила, что никогда не ударит расстроенного ребенка, как бы тот себя ни вел. Мысли о материнстве согревали ее. Пусть до этого еще далеко, но это будет. С ума сойти! Когда-нибудь она будет сидеть вот так на пляже с собственными детьми. И с их отцом. Она последний раз взглянула на великолепный вид и пошла назад, в будущее.


– Как типично для уродского Пастернака! Сначала всех взбаламутит с этой его последней ночью, вытащит нас в такое время…

– Да расслабься ты, старик! Он прав! Нам надо оттянуться в последнюю ночь!

– Ну и где он? Мы же собрались на отвальную Доктора Приколиста! Где же душа общества?

Милли неловко попыталась сменить тему:

– Но ведь и Мэтта здесь нет. Может, они вдвоем что-то затевают?

– Мэтт придет попозже. По крайней мере, он хоть предупредил нас.

Милли разозлилась:

– Слушай, оставь Пасти в покое, да? Ну нет его здесь! Разве плохо просто посидеть впятером какое-то время?

Том отвернулся. Криста прошептала ей на ухо:

– Полегче с ним. Он, бедняжка, плакал весь день!

Милли улыбнулась и подмигнула подружке.

– Надеюсь, чертов Пасти поторопится. Теперь уже я чувствую себя виноватой.


– Еще одно «Высокое напряжение», пожалуйста!

– Ну ты даешь, приятель! Умеешь бухать! Бармен из «Киви» сделал уважительную гримасу и начал смешивать еще один коктейль – сидр, водка, пиво и лайм. Пастернак никак не пьянел, а ему обязательно нужно было дойти до нужной кондиции. Если он собирается быть Доктором Приколистом – безумным, необузданным, похотливым Доктором Приколистом, – тогда ему необходимо взбодриться, и сделать это немедленно. На этот раз другого шанса не будет.

Он достал свой пакетик и извлек две таблетки, голубой «бриллиант» и белую, как слоновая кость, «экстази». В другом пакетике было еще десять – две синих и восемь белых. Он скрестил пальцы, потом все-таки сунул голубую таблетку обратно в пакетик – ее он проглотит в нужный момент – и, пока бармен отвлекся, заглотил одну из «сто двадцать пятых», запив ее последним «Высоким напряжением». Потом решительно поднялся, оставил банкноту в тысячу песет бармену, который поил его с пяти часов вечера, и отважно вышел в ночь. Пастернак чувствовал себя отлично. Он знал, что все пройдет лучшим образом, начиная с клуба – он настоял на «Старс», открытом клубе на пляже, где крутили фламенко-диско. Это будет по-туристически, простенько, но с огоньком, и весело, весело, весело! Он прогулялся по «Европейскому балкону», бросив последний взгляд на залив. Клуб был отсюда едва виден. Пастернак глянул на часы. Недолго осталось. Он договорился с диджеем – и неплохо заплатил за это – на десять. Если все идет по плану, то остальные уже ждут его величественного прибытия. Но сначала еще парочку коктейлей.


Хилари изнывала в обществе Мэтта. В ресторане он настоял на «блюде для влюбленных», огромной паэлье на двоих, которую надо было есть из одной большой железной тарелки. Она пыталась погасить раздражение, списав это на его юность и радостное возбуждение от встречи, но скоро и это начало ее напрягать. Он раздражал ее куда больше, чем Шон за последние месяцы.

А он мог говорить только о себе и о ней. О будущем. Ей не хотелось подрезать ему крылья. Он был в таком же упоении, в каком недавно была она, поэтому Хилари просто не могла обламывать его. Стараясь принимать вещи легче и проще, она нежно коснулась его руки.

– Я не знаю, детка. Пожалуйста, не спрашивай меня, потому что я сама не знаю. Не могу объяснить. Это выглядит окончательным. Это явно то, чего мы оба хотели. Но как я могу говорить о том, чего не знаю? И никто не знает…

Он с серьезным видом кивнул.

– Прости. Я понимаю. Просто… ты сводишь меня с ума!

Она попыталась перевести все в шутку и, пока он снова не заныл о своей безумной любви, быстро вставила:

– Давай просто потанцуем. Пойдем?

Мэтт слегка смутился.

– Да, конечно…

Было очевидно, что он настроился на романтический ужин, прогулку по пляжу и клятвенные заверения в блестящем совместном будущем. Ей же хотелось абсолютно другого. Ей хотелось не думать о завтрашнем дне и как следует повеселиться.

– Ну, пожалуйста! Сейчас мне это совершенно необходимо.

Он улыбнулся.

– Я тут знаю один клуб!

Хилари изо всех сил делала радостное лицо, когда он обнял ее за плечи, пока они доедали свою паэлью как заправские любовники.


Путь до Фрихилианы окончательно убедил Шона в том, что ему нужно остаться. Бледный вечерний закат на фоне гор, пение птиц в орхидеях – все это возвращало его к жизни. Невозможно было смириться с мыслью, что дома его ожидает другая жизнь. Жизнь, где он рыскал в ночи и глумился над ужасным вкусом других людей, теперь ему не подходила. Неужели это вообще был он? То, что терзало его изнутри, теперь исчезло. Что бы ни сказала Мэгги, он найдет способ остаться здесь – без вопросов. И когда птицы запели в горной деревне, он ощутил приятную волну родства с этим местом, где никогда раньше не бывал.


Хилари сразу поняла, что все считают ее слишком старой для него. Особенно эти три девчонки, которые, правда, быстро оправились и постарались быть приветливыми. Но удивленные взгляды, которыми они обменялись, когда Мэтт представил ее всей банде, сказали ей все. Ребята, Том и Майки, думая, что она не видит, выпучили друг на друга глаза и надули щеки. Они как бы говорили: «Ну, Мэтт дает дрозда! Не успел прогуляться, как уже возвращается с миленькой пожилой домохозяйкой!»

Ублюдки! Вот хрен она будет с ними говорить о новом альбоме «Эйр» или о чем-то в таком духе. У нее в номере лежат джинсы «Эвису» и наряды от Джил Сандер. У этих девчонок, во всяком случае у двух, были потрясающие фигуры, но они ведь просто шалавы. Замарашки. «Голландские девчонки», как сказал Мэтт, хотя вряд ли они слышали об Анн Хайбенс или Йорги Персоонс.[22] Что вообще дает им право смотреть на нее такими взглядами? Ей, в конце концов, всего двадцать пять лет!

Она чуть не застонала вслух, когда Мэтт вернулся из бара с бутылкой шампанского, но вовремя взяла себя в руки. Он ведь просто старается ей угодить. Хилари сумела заставить себя весело улыбнуться и чокнуться с остальными. А потом углубилась в разговор ни о чем с Анке, постоянно чувствуя на себе взгляд Мэтта.


С их места в баре «Инженю» открывался потрясающий вид. Половина двора утопала в ярко-красном свете застрявшего между двумя пиками солнца. Шона и Мэгги омывал призрачный, серебристо-оранжевый свет, пересекающий их стол и уходящий к обрыву в ущелье. Кафе упиралось в маленький двор, примыкающий к посудной лавке, ниже была чистенькая деревушка, а за ней темнел шрам ущелья. Мэгги хохотнула.

– У тебя такой вид, будто ты планируешь совершить суицидальный прыжок!

Она вышел из транса и посмотрел на нее.

– Может, и так.

Она наклонилась к нему и взяла за руку.

– Ты был за миллионы миль отсюда.

– Практически.

– Все нормально?

Он откашлялся.

– Не совсем.

Голос Мэгги был полон сочувствия.

– Думаешь о завтрашнем дне?

Он кивнул.

– Особенно когда вокруг такая красота. Понимаешь, мне нравится здесь! Я люблю все это, хотя еще ничего толком не видел.

Он набрал в рот пива.

– А ведь не хотел ехать сюда, подумать только… – Он засмеялся. – Думал, здесь будет полно туристов и козлов в шортах из британского флага.

– Так и есть.

Шон снова глотнул пива, задумавшись.

– Тем не менее мне здесь нравиться. Мэгги начала отдирать этикетку со своей бутылки пива.

– Ты бы мог остаться.

– Да ну? И как?

Она подняла глаза и устремила на него свой пронзительный чистый взгляд.

– Оставайся со мной.

Он помолчал, а потом махнул рукой.

– Не искушай меня! Ты же знаешь, я не могу. Как я буду зарабатывать на жизнь?

Было видно, как после этих слов она расслабилась, будто обрадовавшись, что Шон затронул эту тему. Взяв его за руку, она поймала его взгляд.

– Это дело десятое. Здесь полно разных возможностей – очень интересных вещей, реальных вещей, если поискать. Самое главное, ты уверен в душе, что тебе нужны перемены.

Он медленно кивнул, сначала глядя в стол, потом встретившись с ней взглядом.

– Так и есть.

Мэгги не могла сдержать улыбку и расплылась от уха до уха.

– Отлично! Тогда решено!

Оба улыбнулись, сначала неуверенно, а потом честно, открыто и счастливо. Их бутылки звякнули в приветственном тосте.


Пастернак забеспокоился. Приход от таблетки накатывал мягкими, ободряющими волнами. Полчаса назад он заглотил виагру и уже чувствовал покалывающее тепло в штанах. Из темных глубин его внутренностей поползло кверху желание. Прохладный ветерок обдувал яйца и ласкал член. Но он никак не мог найти дыру в ограждении! Он уже слышал улюлюкающую толпу, отрывающуюся по полной программе, он даже видел Мэтта, танцующего с симпатичной феей в центре танцпола. Где же чертова дыра? Взволнованный, разогретый алкоголем, наркотиками и все возрастающим напряжением, он помахал руками, успокаиваясь, и рысью двинулся вдоль забора. Было почти десять. Следующая песня.


– Что за дешевка!

– Ш-ш-ш! – хихикнула Мэгги.

– Но это же действительно дешевка! – настаивал Шон, пьяный и все еще счастливый.

Девушка у посудного прилавка посмотрела на него. Он улыбнулся ей в ответ.

– Извини. – И шепотом добавил: – Это твои работы?

Она покачала головой. Шон подошел ближе.

– Слушай сюда. Я принесу тебе кое-что из своих работ. И если они тебе понравятся – выстави их на продажу. Пятьдесят на пятьдесят. Как думаешь?

Она внимательно на него посмотрела.

– Думаю, твои работы будут не по карману моим клиентам. Ты прав. Я выставляю то, что продается. Большинство из этого просто дерьмо!

Шон усмехнулся.

– Извини. Видишь, что я натворил. Девушка, которая теперь явно с ним флиртовала, проворчала прокуренным голосом:

– Ты уж лучше докажи, что стоишь того. Не разочаровывай меня!

Шон поклонился и вышел ко все еще смеющейся Мэгги.

– У меня есть работа! – захохотал он. – Дело за малым. Ты, случайно, не знаешь, как делают вазы для фруктов?

– Это не важно, лишь бы ты умел одним росчерком нарисовать на них матадора!

– Или красивое яркое солнышко!

Они снова рассмеялись и, пьяно пошатываясь, побрели вниз с холма. Даже сквозь опьянение Шон наслаждался этим весельем. Для него это было что-то совершенно новое. Что-то, чего у него никогда не было.


Милли стояла в одиночестве и смотрела на остальных. Майки и Анке танцевали, как всегда тиская друг друга, под каждую песню. Том и Криста в обнимку стояли с краю и целовались. Ох уж эта курортная романтика! Милли она обошла стороной, и это было вдвойне обидно, потому что она действительно могла помочь Пастернаку. Слишком поздно она поняла, в чем проблема. Если бы они остались наедине, она сумела бы поговорить с ним откровенно. С ней ему нечего бояться. Но теперь, с тех пор как Майки попытался унизить его на пляже, Пастернак ушел в глухую оборону. Даже в ту ночь, когда она залезла к нему в постель, он держал оборону. Теперь она это точно знала. Она знала и то, что сегодня он уже не придет. Милли выпила очередную «Маргариту» и посмотрела на пьяного Мэтта. Он заслуживал счастья. Славный парень. Хотя его девушка, вернее его дамочка, – она была зажата. Танцуя, она кусала нижнюю губу, глядя то вбок, то под ноги, скучающе пялилась по сторонам, как те, кто не танцует. Милли очень хотелось потанцевать. Может, ей просто попрыгать здесь, самой по себе? Она бы им показала, как это надо делать!


Эй, ты! Слушай сюда! Слушай этот могучий трубный глас, зовущий тебя![23]


Милли почувствовала прилив энтузиазма, как и все, кто узнал вступление.

Люди толкали друг друга, кривляясь и хохоча, все вместе начиная плясать как коровы на льду.

Внезапно со стороны забора в толпу вломился маленький носорог, размахивающий руками и орущий: ШАГ ЗА ПРЕДЕЛЫ! Он был в улете! С широко раскрытыми безумными глазами, молотя кулаками воздух и дергая головой в такт песни, Пастернак был королем танцпола, заводя остальных отдыхающих. Он скакал как мячик, и все прыгали вместе с ним. Теперь танцевали все, образовав круг с Пастернаком в центре. Некоторые тусовщики признали в нем парнишку, водившего хороводы в клубе «Торро». Протиснувшись ближе, Милли гадала, что это за горб выпирает у него из штанов. Ответ пришел сам собой – у Пастернака был невероятный стояк. Она рванулась к нему в самую гущу толпы.

Ближе к закрытию музыка стала спокойнее, сплошняком пошла умиротворяющая классика. Но тусовке Пастернака уже было все равно. Обнявшись и раскачиваясь, они подпевали во все горло. Хилари чувствовала себя идиоткой.

* * *
Милли и Пастернак спустились к воде. Пастернак, подбирая плоские камешки, пускал блинчики по спокойной поверхности моря, зная, что его время почти подошло. Милли осторожно обняла его сзади.

– Пасти?

– Да, мой прекрасный ангел?

– Мы можем быть вместе сегодня ночью?

Он повернулся к ней лицом.

– О да! О, очень да!

Она жалобно улыбнулась.

– Не прикалывайся. Будь собой. Мы можем пойти к тебе?

Он наклонился и поцеловал ее.

– Я так долго ждать не могу. Иди ко мне. Он взял ее за руку и повел к перевернутой шлюпке.


Шон скользнул к ней под одеяло и обнял ее сзади. Потеревшись о плечо Мэгги подбородком, он ощутил текстуру ее кожи, более грубую по сравнению с шелковистой Хилари. Возбудившись, он начал целовать ее плечи, пробежавшись пальцами вдоль ее руки. Его конец, упиравшийся в ягодицу, сдвинулся к бедру, когда она повернулась к Шону.

– Ты уверен?

– Уверен, – ответил он.

Она потянулась к его члену и начала ласкать его круговыми движениями, поглаживая мизинцем основание.

– О господи, Шон!

Она страстно что-то зашептала и прильнула к нему, целуя его медленно и глубоко.

Он отстранился, пытаясь взять контроль в свои руки, но Мэгги крепко держала его.

– Все хорошо, милый. Все будет хорошо.


Пастернак скатился с нее, усталый и очень, очень счастливый. Он сделал это. Он смог. Это было прекрасно. Милли погладила его взъерошенные волосы, все еще мокрые от пота.

– Это было у тебя первый раз? Пастернак призвал на помощь все праведное возмущение.

– Что? Не-е-ет! Я? Не говори ерунды!

Она улыбнулась.

– Да без разницы, если и так. – Она куснула его за ухо. – Это было потрясающе! Ты лучший из всех, кто у меня был.

– Что вы, мадам…

Она поцеловала его в шею.

– Думаешь, у тебя остались силы еще на один разок?

– У Машины Любви всегда есть силы!

Милли мелодраматично откинулась на спину.

– О Пасти! Делай со мной все что хочешь! Толстяк упал на нее, отчего она едва не закряхтела, хотя и не подала виду.

– О детка! – простонал Пастернак, вытаскивая наружу член. – Смотри, что ты со мной сделала!


Хилари вцепилась ногтями в его упругую задницу, пока он стонал и хрипел от страсти. Она пыталась подстроиться под него и тоже стонала, содрогалась и гримасничала, но мысленно она была далеко. Она ничего не чувствовала. Это было ничто по сравнению со вчерашними запретными удовольствиями. Тот миг ошеломляющего греха останется с ней навсегда. Сейчас же было совсем другое. Она лежала и просто позволяла ему трахать ее, а сама пыталась понять, что с ней происходит.

Тошнотворная волна беззащитности нахлынула слезами, но она поборола ее. Она должна с этим закончить, одеться, вернуться к себе и как следует обо всем подумать.

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ

Когда он вернулся, ее в номере не было. Сумки были упакованы, в том числе и его, но Хилари нигде не было видно. Он заглянул в холодильник, не осталось ли чего. Там он нашел пол-литра сносного молока и кусок голубого сыра. Пошарив по шкафам, он обеспечил себе вполне достойный завтрак с кофе, хлопьями, хлебом и сыром. Попробовав хлеб и найдя его достаточно свежим, он долго смаковал его и кивал головой, словно снимался в рекламе свежего хлеба.

Он походил по комнате, запоздало сообразив, что Хилари, скорее всего, у стойки портье или у бассейна, и отправился туда искать ее.


Мэтт проснулся счастливым, как никогда. Его сердце стучало, а подошвы ног покалывало. Он не мог дождаться встречи с ней и потому буквально оцепенел, обнаружив записку, которую она подсунула под дверь.

Наверное, она сделала это уже на рассвете, потому что после ее ночного ухода он долго не мог заснуть, все время думая о ней и с глупой улыбкой обнимая подушку.

Он перечитал письмо. Слова были добрыми и даже нежными. Но эффект они производили разрушительный.


Дорогой Мэтт,

Это было чудесно. Я пыталась объяснить тебе, что, когда мы вернемся домой, мне будет очень тяжело. Потому мне бы очень хотелось, чтобы ты набрался терпения. Не пытайся связаться со мной. Я обещаю, что позвоню или напишу, когда почувствую, что пришло время.

С любовью, Хилари.


Сначала она написала «когда я вернусь домой», но перечеркнула и исправила на «мы». Мэтт читал письмо снова и снова, пока наконец до него не дошел весь его смысл. Все закончилось, даже не начавшись. Он выскочил на балкон и со слезами на глазах уставился на море, желая броситься туда, в самую глубину. А потом смял листок и швырнул его через ограду. Час спустя он уже шарил в кустах в поисках письма, чтобы снова перечитать и найти в нем хоть какие-нибудь признаки надежды.


Они смотрели на сломанную кровать. Сломалась не только ножка; в самой середине были сломаны рейки. Милли посмотрела на него с обожанием.

– О Пасти, ты просто тигр! И кто тут у нас был непоседливым тигренком?

Пастернак последний раз взглянул на кровать.

– Ну и дешевка! Только посмотри! Он поднял кусок рейки.

– Это же фанера! Они что, не знали, что в этой спальне будет проживать самый энергичный представитель Южного Манчестера? Они что, никогда не слышали о… Великом Любовнике?

Он корчил страстные гримасы, пока она не засмеялась, а затем отшвырнул деревяшку в сторону. Милли посмотрела на бардак и хихикнула.

– Лучше сделай что-нибудь! Сломана всего лишь одна ножка и внутренняя часть. Все не так плохо. Может, нам их просто приладить друг к другу? Никто и не заметит.

– Хм-м. Элементарно, Ватсон.

Когда они снова заправили кровать, она выглядела почти как новая, за исключением торчащей посередине рейки.


Шон бежал вверх по лестнице, ведущей к бассейну, перепрыгивая через две-три ступени сразу. Он начинал понимать, как можно справляться с полуденной жарой, – надо просто игнорировать ее. Думать трезво. Он прошел по узкой тропе через рощицу лаймов и ярких рододендронов и начал подниматься по самому крутому пролету лестницы.

Прямо по курсу стоял несчастный, потеющий мужик, обгоревший и краснеющий прямо на глазах, слушал лекцию самоуверенного идиота в соломенной шляпе. Шон видел, как несчастный мужчина согласно кивает, чуть не плача, в то время как солнце нещадно палит его незащищенный скальп. Он слышал скрипучий голос мужика в шляпе, стоявшего в самом низу лестницы. Всю информацию об этом тощем помпезном говнюке в шляпе можно было почерпнуть из его занудливого, увещевающего голоса, в котором не было даже тени сомнения в собственной правоте. Скорее всего, он проработал лет двадцать ассистентом менеджера в строительной компании или на той же должности в агентстве по недвижимости и был абсолютно уверен в двух вещах: во-первых, он знает, о чем говорит, и, во-вторых, люди хотят это слушать. За многие годы он научился вешать лапшу на уши потенциальным клиентам, и ему нравилось ощущение собственной значимости, которое он при этом испытывал. И теперь он нагружал этого скромного, задыхающегося от жары, испуганного новичка своей бесполезной информацией. Шон подошел к ним. У несчастного даже был в руках чемодан! Наверняка его семья терпеливо ждет папочку с ключами, стоя перед дверью номера. И где этот гад в шляпе так научился цеплять клиентов? Прямо уличное ограбление! Теперь Шон почти поравнялся с ними.

– Конечно, вы переплачивать в этих барах! Мужик в шляпе, выпучив глаза, стращал своего послушного потеющего ученика, который кивал и нервно вытирал пот со лба. Тот не хотел быть грубым, но, черт! Какая жара!

– О да! Он облизнуца, грязный латинос! Он видеть, вы приехать! Он говорить друзья – быстро! Выставить цена для турист!

Он помолчал и снова сделал большие глаза. Шон остановился рядом с ними. Лектор слегка подвинулся, позволяя ему пройти, но абсолютно не обратил внимания на то, что Шон остался стоять, где стоял. Его фанатичные глаза ощупывали цель.

– Но идти в их бары для местный рыбак…

– Здесь их нет, – спокойно сказал Шон.

– …и вы платить местные цены! И вы может поговорить приятно обо всем…

– Дерьмо собачье!

– Сегодняшний улов. Погода…

– Жара.

– Это где ты хочешь быть, друг. В барах для местный рыбак.

Шон похлопал его по плечу.

– Слушай, ты, мудак самовлюбленный! Я живу здесь! Здесь нет никаких долбаных баров для рыбаков! Это туристическая зона!

Эксперт повернулся к нему, немного испугавшись, но пытаясь держать марку.

– Я рассказать вам…

Шон толкнул его в грудь и пошел.

– Обойдусь.


– Тридцать тысяч песет.

– За что?

– Поломка.

– Какая поломка?

– Поломка кровать. Стоить пятьдесят тысяч песет. Двадцать тысяч депозит плюс тридцать тысяч.

– Что за чертовы шутки!

– Никаких шутка. Пятьдесят тысяч песет.

Пастернак оглядел его с ног до головы.

– У кого могут остаться пятьдесят тысяч в последний день отпуска?

– Не мой проблем. Возьмите ваша пластиковая карта.

– Пошел ты!

– Конечно. Я пойти – с ваши паспорт. Он ухмыльнулся, глядя на Пастернака. Пастернак глубоко вздохнул и начал все заново:

– Итак, кровать. Фанерная, конвейерной сборки. А ты мне говоришь, что она стоит – сколько?

– Пятьдесят тысяч песет. Местная ручная работа.

Пастернак наклонился к нему и зло зашептал ему в ухо:

– Ебать твою воровскую задницу! Я иду в британское консульство!

Менеджер радостно протянул ему телефон.

– Хотеть такси? Это в Малага!

– Пошел ты!

Пастернак вернулся к остальным рассказать о проблеме. Сидевшие рядом с Анке и Кристой Майки и Том сначала просто не поняли, о чем он говорит. Однако Мэтт понял. Он зыркнул на Пастернака.

– С меня довольно! – прошипел он. – Хватит, достало!

Мэтт ураганом пронесся к стойке, одним махом перепрыгнул ее и схватил портье за лацканы куртки. Втащив в офис, он прижал его к сейфу, так что ребра затрещали.

– Открывай!

– Нет!

Мэтт уткнулся носом прямо в лицо менеджера.

– О да! Ты откроешь! И ты вернешь наши паспорта, как милый, цивилизованный человек. Мы ведь хорошие люди! Мы не гопники какие-нибудь, да?

Он разжал руки и ткнул пальцем в грудь испанца.

– ТЫ – гопник! Ты ужасный, хитрожопый ворюга! Я даю тебе шанс сделать кое-что хорошее, и прямо сейчас, пока я из тебя котлету не изобразил!

– Я звоню полиция!

Мэтт взял телефон и сунул ему в руки.

– Как ты видишь, старина, мне теперь абсолютно насрать. Советую не нарываться.

Портье сверкнул на него безумными маленькими глазками и сдался. Открыв сейф, он вернул Мэтту паспорта. Тот оттолкнул его в сторону и потрепал по щеке.

– Хороший мальчик. Пока.


Итак, он объявил ей, что действительно сделает это – останется на какое-то время.

Хилари восприняла это спокойно и даже была рада за него, но когда он понес ее чемоданы вверх по лестнице, заплакала. Она дважды останавливалась, пытаясь взять себя в руки, и во второй раз просто крепко обняла его. Она дрожала. Он оставил свою сумку в камере хранения и дотащил чемоданы Хилари к месту общего сбора, пока она ходила звонить домой.

Он пошел к бассейну. Впервые с тех пор, как он здесь, в стерильно-голубой воде никого не было. Люди сидели и лежали вокруг, добирая последний загар, но сам бассейн был пуст. Пара женщин посмотрели на него, откровенно разглядывая его со спины из своих тенистых убежищ, пока Шон шел по краю бассейна.

Приободренный и приятно возбужденный, он с удовольствием ощущал на себе их внимание. Шон потрогал поверхность воды ногой. Было приятно. Внезапно он почувствовал непреодолимое желание искупаться в прохладной воде бассейна. Под шортами на нем были только короткие плавки, не слишком подходящая одежда для купания. Он понимал, что, намокнув, они станут прозрачными, позволяя этим загорающим ящерицам полностью разглядеть его, но не мог сопротивляться обещанию прекрасной прохлады воды. Он медленно снял шорты, примериваясь к нырку. Аккуратно вытащил слуховой аппарат и, сложив его в шорты, пошел к самому глубокому месту.

Шон прыгнул достаточно высоко, чтобы успеть сделать вдох и коснуться голеней, группируясь для входа в воду. Он вошел чисто, без брызг, и стрелой пошел вниз, ударившись почти одновременно головой и плечами о дно бассейна. Вода вытолкнула его, оглушенного и ошарашенного, на поверхность. В ушах звенело. Доплыв до лесенки, он схватился за нее, яростно моргая, пытаясь восстановить сбитое дыхание и зрение. Вроде бы все было в порядке. Загорающие лежали и читали свое «криминальное чтиво», купленное в аэропорту, абсолютно не догадываясь о произошедшей прямо перед их носом драме. Шон вполне мог оказаться на первой полосе завтрашней «Миррор», которую читала та девчонка.

ОТДЫХАЮЩИЙ АНГЛИЧАНИН ТРАГИЧЕСКИ УТОНУЛ НА КОСТЕ!

Но с ним ничего не случилось. И даже больше. Он чувствовал себя потрясающе. Теперь он легко мог прочитать облупившиеся от жары знаки «Не нырять! Опасно!» В самом глубоком месте было 1,8 метра! Знаки были приколочены к каждому дереву. Как он мог их не заметить? Он улыбнулся и почесал голову. Могло быть намного хуже, если бы он вошел вертикально. Отрывочные звуки разговоров гудели вокруг него. Даже когда люди спорили о том, где лучше поесть, в их голосах звенело радостное возбуждение. Но что-то было не так. В окружающих его звуках появилась какая-то непривычная ясность. Шон не сразу понял, в чем дело. Теперь он мог слышать четко, ясно, в стерео. Его удар о дно бассейна, должно быть, привел в движение внутренности, освободил защемленный нерв или что-то в этом роде. Теперь он мог слышать отлично обоими ушами. Но это было еще не все. Медленно, убеждая себя не поддаваться тщетным надеждам, он направился к душевой, молясь, чтобы его предчувствия оправдались. И был вознагражден – его линия зрения утратила напряженность. Теперь он мог определить расстояние прямым взглядом, не нужно было отклоняться назад или напрягаться. А когда он взглянул в зеркало, то понял, что был прав – удар скорректировал не только его слух, но и зрение. Это было чудо. Чудо.


– Обещаешь, Пасти? Не обманывай меня…

– Господи, Милли, я никогда не был более серьезен в своей несерьезной жизни! Я прилечу первым же рейсом «КЛМ» до Амстердама в пятницу вечером. Вообще-то «Изиджет» был бы дешевле…

Она шлепнула его.

– Просто позвони мне, йа?

– О, йа! Самое решительное, определенное йа!

– Правда? Как только узнаешь номер рейса, йа?

– Точно.

Он поцеловал ее. В глазах Милли светилась любовь.

– И у нас будет развратный уикенд в Старом Амстердаме!

– И у нас будет ужасный уикенд в Амстердаме!

Она обняла его и страстно начала целовать. Сидевшая в автобусе Хилари наблюдала за ними с отсутствующим видом. Ее место было в передних рядах, подальше от Мэтта и его компании. Стук в окно отвлек ее от абстрактных мыслей. Это был сияющий Шон. Он показывал на себя, смешно гримасничая и жестами изображая что-то. Он выглядел потрясающе, необыкновенно живым, от чего, в свою очередь, она почувствовала себя очень усталой. Он послал ей воздушный поцелуй и широко улыбнулся. Она попыталась улыбнуться в ответ, но на глаза снова навернулись слезы. Она вяло помахала ему, здоровому, подтянутому и красивому. Ее муж, которого она бросает, был прекрасен. Поначалу она не осознала этого, но он вдруг вызвал у нее чувства из далеко ушедшего прошлого – желание, нетерпеливое ожидание и нежность, – чувства, которые не запланируешь. Ну, вот и все. Теперь, глядя на него, она испытывала то же, что и в первый раз, когда увидела его, до пояса обнаженного, работающего наверху, в люльке, а потом появившегося прямо перед ней на платформе вокзала. Шон театрально поклонился и попытался что-то изобразить мимикой. Водитель автобуса завел двигатель. Ее вдруг охватила паника, как у летящего в первый раз пассажира самолета, но хлопки по окнам задних рядов привели ее в чувство.

– Пасти! Залезай в автобус! Мы уезжаем!

Она увидела, как толстый парень страстно целует на прощание свою подружку. Гидравлическая дверь с шипением распахнулась, впуская в салон приятный аромат. Парень влез на борт, помахав своим приятелям, как вернувшийся с победой завоеватель. О чем сейчас думает Мэтт? Бедняжка.

Шон все еще стоял у окна, корча смешные гримасы. Хилари по-детски хихикнула, оглянувшись на открытую дверь. Водитель включил заднюю скорость и медленно подал назад. Вот и все. На секунду ей захотелось выпрыгнуть из автобуса, упасть на колени и умолять Шона вернуться домой вместе. Она быстро оправилась, решительно тряхнув головой. Теперь она была одна, но контролировала ситуацию. У нее еще хватит пороху. Хилари отвернулась от окна и стала наблюдать за тем, как водитель управляется с большим, неуклюжим автобусом. Кто знает, что там ожидает тебя за углом? Все может случиться. Никто не знает ничего наверняка.

Примечания

1

Леонидас – спартанский царь, символ воинской доблести. (Здесь и далее – примеч. ред.)

(обратно)

2

«Английское Наследие» – крупнейшая британская благотворительная организация.

(обратно)

3

1 ярд – 91,44 см.

(обратно)

4

«Маркс и Спенсер» – английская сеть дешевых магазинов одежды и аксессуаров.

(обратно)

5

Кава – напиток из корня перечного кустарника, обладающий слабым наркотическим воздействием.

(обратно)

6

Одно пиво и одну газированную воду, пожалуйста. Спасибо (исп.).

(обратно)

7

«Крузкампо» – сорт испанского пива.

(обратно)

8

Артур Лоу, Джон Ле Месюрье – английские киноактеры.

(обратно)

9

Bocadillos – испанский сандвич с ветчиной, сыром, яйцами и тунцом.

(обратно)

10

Rio – русло реки (исп.).

(обратно)

11

Уолтер Рэли – английский политический деятель, поэт, историк (1552–1618).

(обратно)

12

Лео Гетц – плутоватый герой боевиков «Смертельное оружие-2,3,4» в исполнении Джо Пеши.

(обратно)

13

Таймшер – покупка недвижимости в личное пользование на фиксированное время в течение года.

(обратно)

14

Мейсон Уильямс – американский гитарист, солист ансамбля «Классикал Гэз».

(обратно)

15

Барри Уайт – американский соул-певец.

(обратно)

16

Здесь и далее – слова из песни группы «АББА» «Победитель получает всё».

(обратно)

17

В фильме Луи Маля «Прелестная малышка» 12-летняя Брук Шилдс играет юную проститутку.

(обратно)

18

Дэвид Суше – киноактер, исполнитель роли Эркюля Пуаро в телесериале по произведениям Агаты Кристи.

(обратно)

19

Лотиан – административный район Шотландии.

(обратно)

20

Алексей Сейл – британский актер, шоумен и писатель.

(обратно)

21

Gâteau fraise – пирог с земляникой (фр.).

(обратно)

22

Анн Хайбенс, Йорги Персоонс – известные голландские модельеры.

(обратно)

23

Слова из песни английской ска-группы «Мэднесс» «Шаг за пределы».

(обратно)

Оглавление

  • НАКАНУНЕ
  • ДЕНЬ ПЕРВЫЙ
  • ДЕНЬ ВТОРОЙ
  • ДЕНЬ ТРЕТИЙ
  • ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ
  • ДЕНЬ ПЯТЫЙ
  • ДЕНЬ ШЕСТОЙ
  • ДЕНЬ СЕДЬМОЙ
  • ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ
  • *** Примечания ***
    • Скачано с КулЛиб, CoolLib.net